Статья приводится в сокращении. Оригинал читайте на сайте The New York Times.

Весенним днем 2016 года, когда я работала в Индии, мне передали телефонное сообщение от некоего отшельника, жившего в лесу прямо посреди Дели. Сообщение сбросил в общий чат наш офис-менеджер, который спросил, не пыталась ли я связаться с княжеской семьей Ауд. Их секретарь передал, что мне следовало перезвонить на следующий день, между одиннадцатью утра и двенадцатью дня.

Разумеется, мне было известно о княжеской семье Ауд — она была одной из величайших загадок столицы. Кого ни спроси в Старом Дели, будь то продавцы чая, велорикши или лавочники, все повторяли одно и то же: во дворце прямо посреди непроходимого леса живут княгиня, князь и княжна, последние потомки знатного шиитского рода.

Правда, у легенды существовали различные версии — в зависимости от того, к кому вы обращались. Кто-то говорил, что Ауды жили во дворце еще с 1856 года, когда британцы отобрали у них их княжество, и что с тех пор вокруг дворца разросся лес, отрезав его от цивилизации. Кто-то говорил, что семейство — самые настоящие джинны. Один мой знакомый, которому довелось мельком увидеть княжну в телеобъектив, сказал, что она столько лет не мыла и не стригла волосы, что они свисали до земли как пакля.

Волосы княжны якобы свисали до земли как пакля.

Одно было известно наверняка: в обществе Ауды не нуждались. Они жили в охотничьем домике XIV века, огородив его колючей проволокой и заведя сторожевых собак. Вдоль всего участка висели зловещие таблички с предупреждениями вроде «Злоумышленники будут застрелены на месте».

Раз в несколько лет семья соблаговоляла принять у себя какого-нибудь журналиста (обязательно иностранца), чтобы пожаловаться тому на несправедливость. Например, в 1997 году князь и княжна рассказали лондонской The Times, что их мать покончила с собой, выпив яд, смешанный с толчеными алмазами и жемчугом, — в знак протеста против вероломства Великобритании и Индии. В печать попало несколько зернистых фотографий ее детей — это были красивые светлокожие люди с высокими скулами, которые выглядели опустошенно и измученно.

Я понимала, почему эти истории вызывали такой интерес. Страна до сих пор не могла оправиться от травмы, нанесенной сначала легендарным коварством британского завоевания, а затем — индо-мусульманской бойней, последовавшей за отделением Пакистана при уходе британцев. Крах этой семьи служил наглядным примером того, что пришлось пережить и самой Индии.

Почти каждый день, отвезя своих детей в школу, я проезжала мимо узкой дороги, которая вела вглубь леса, окруженного фигурной кованой оградой. Деревья стояли так плотно, что было практически ничего не разглядеть. По ним сновали орды обезьян. Ночью завывали шакалы.

На следующий день я набрала указанный номер. Пара гудков — и мне ответил высокий дребезжащий голос.

Лес



В следующий понедельник в 5:30 вечера водитель привез меня в лес.

Непроходимая чаща посреди 20-миллионного города — это уже само по себе магия. Мескитовые деревья привезли служащие британской колониальной администрации в XIX веке, и те быстро распространились, поглощая пастбища, дороги и деревни. Мы ехали, пока кроны деревьев не сомкнулись над нами настолько, что сквозь них едва пробивался солнечный свет.

Человек, говоривший со мной по телефону, сказал, чтобы я бросила машину в конце дороги и приходила одна. Я попросила водителя подождать меня неподалеку и в растерянности стояла посреди леса с блокнотом в руке, думая, что будет дальше.

В кустах раздался треск, и из них показался человек в старомодных джинсах с высокой талией. Худоба делала его похожим на эльфа. У него были высокие скулы и впалые щеки, а седые волосы беспорядочно торчали в разные стороны.

«Я Сайрус», — представился князь высоким голосом, который я слышала по телефону. Говорил он словно стрелял очередями: так разговаривают люди, которые много времени проводят в одиночестве. Он развернулся и повел меня вглубь леса.

Стараясь не отставать, я шагала через хитросплетения корней и колючек. Целый пролет массивных каменных ступеней привел к старому, наполовину разрушенному и продуваемому ветрами охотничьему домику. Его окружала металлическая решетка, один прут который не был закреплен. С громким лязгом князь сдвинул его в сторону, чтобы мы могли войти.

Я шагнула в просторное средневековое великолепие каменной прихожей, которую украшали пальмы в бронзовых горшках и полинявшие некогда роскошные ковры. На стене висел выполненный маслом портрет матери князя, облаченной в пышные темные одеяния. Художник изобразил ее с прикрытыми, будто в трансе, глазами.

Князь повел меня наверх, чтобы показать вид с крыши. Мы остановились на краю здания, глядя поверх зеленых верхушек деревьев на пыльный сверкающий на жаре город.

В Дели шагу не ступить, чтобы не наткнуться то на 700-летнюю могилу, то на 500-летний форт. Семь мусульманских династий строили здесь свои столицы, и каждая из них со временем пала. Сквозь проявления современности — демократию, сетевые кофейни, индийский национализм — здесь слышишь шепот руин: «Мы здесь были. Здесь все принадлежало нам».

«Мы здесь были. Здесь все принадлежало нам».

Я спросила Сайруса о его семье, и он разразился оживленной речью о предательстве британского и индийского правительств — ровно теми же словами, которые я читала в статьях коллег из других изданий. Князь то ораторствовал, широко размахивая руками, то понижал голос до трагического шепота. Когда я спросила, можно ли будет опубликовать наше интервью, князь пошел на попятную. По его словам, для этого нужно было разрешение его сестры, княгини Сакины, которой в тот момент не было в Дели. Значит, мне придется приехать снова.

Странное дело: зачем звать журналистов, если не хочешь, чтобы о тебе написали?