Житомир, 199-й учебный центр ВДВ. Жду Олега Кузьминых на пропускном пункте. Он подходит молча. По сравнению с фотографиями полугодовой давности похудел вдвое.

— Сколько кило сбросил?

— Пятнадцать, — улыбается.

Предлагает выпить кофе. Заходим в кафе неподалеку. Только садимся, к Олегу подходит посетитель:

— Простите. Можно Вам пожать руку? — Дает бумажку. — Вот номер моей дисконтной карты в кафе. Скидка 13 процентов на все. Я буду благодарен, просто называете номер карточки… Олег заметно смущается. Прячет от меня глаза, предлагает пересесть за другой столик.

Сейчас легендарный «Киборг» служит на должности заместителя по вооружению начальника учебного центра ВДВ.

— Я говорил с твоими бойцами в батальоне. Такое впечатление, что ты в бою — универсальная заплатка. Раненых вытаскивать — ты. С разведчиками в ад лезешь ты. Не доверяют людям?

— Это не вопрос доверия. На момент моего назначения командиром батальона подразделения как боевой единицы просто не существовало. На все 100 процентов батальон составляли мобилизованные, качественно взбить их в единый кулак просто не хватало времени. Но мне повезло. Вокруг меня и моего заместителя быстро сформировалось крепкое ядро ​​сознательных патриотов, потому что большинство личного состава — добровольцы. Нехватка профессиональной подготовки компенсировалась решительностью. А в условиях, когда многие из офицеров имели довольно приблизительное представление о боевом уставе, не знали толком технику и вооружение, это было важно. Доучивались на ходу, в боях.

Между двух елок, где мы сидим, протискивается невысокий мужчина: «Олег, Вы простите. Я за Вас рассчитался. Очень прошу, не обижайтесь, я от сердца… »

Олег снова смотрит в сторону: «Неудобно как-то …»

— Мстить врагу хочется?

— Нет, это было бы непрофессионально. Я — как выпущенная стрела, которую может остановить только определенная цель. Так, побывал в плену, на войне такое случается. Прихожу в себя, и снова погружаюсь в службу. Кстати, из-за моей твердой позиции с заметным уважением ко мне относился следователь госбезопасности так называемой «ДНР» по кличке «Монгол». Сначала он предлагал мне должность комбата в российской армии, квартиру в Донецке, звание российского полковника с вдвое большей зарплатой. Потом — что-то такое же в «ДНР». Но я ему сказал: я профессиональный военный и присягу давал Украине, для меня этот вопрос чести. Затем больше про «сладкие» предложения не говорили.

— В каких условиях жил?

— Первые три месяца — в комнатке метр на два на заброшенном заводе. Кафель белый от пола до потолка, лампа- «сороковка». Общался только с охраной. Если бы не книги — они в цехах на полу валялись, крыша бы поехал. Спасали мысли о семье, воспоминания.

— О чем думал?

— Вспоминал, как первый раз принимали терминал аэропорта, Саур-Могилу. Анализировал 470-километровый рейд по тылам сепаратистов, окружение и выход из него, последнюю ротацию в аэропорт. Прокручивал различные эпизоды в голове, анализировал свои ошибки. Видел, на чью боевую работу надо равняться: когда нами руководил нынешний командующий ВДВ полковник Михаил Забродский, я видел профессионализм высочайшего класса.

— Как вели себя охранники?

— Не цеплялись. Кормили тем, что и сами ели. С продуктами у них не очень, банка тушенки — счастье. Гуманитарка из России не доходит. В последнее время меня держали в камере с казаками и штрафниками. Они рассказывали, что фуры с продуктами уже не разгружают. Втихаря возвращают обратно в Россию и там распродают.

— Как в камере оказались казаки?

— У нас до сих пор некоторые считают, что по «ДНР» бегают вооруженные толпы пьяниц. Может, раньше так и было. Но сейчас это хорошо вышколенный и профессионально организованный враг. Российские военные наводят порядок. Деэнеровцы разоружили казаков за одну ночь, терпение лопнуло после очередного убийства казаками мирных жителей. Как охранники били этих казаков… Ногами, битами. В моей камере сидело тридцать казачков, на одном живого места не было. А еще с десяток мародеров-чеченцев. Этих тоже месили. Двое суток избивали, потом начали разбираться, виноваты ли.

— Армия «ДНР» уже профессиональная?

— Во-первых, занижать степень подготовки врага — непрофессионально. Во-вторых, сепаратисты сейчас имеют четкую армейскую организацию. В-третьих, их ключевых специалистов готовят кадровые российские офицеры. В-четвертых, их военные формирования — это не только зазомбированные простушки. Костяк их армии — серьезно мотивированы добровольцы, наемники, которые умеют воевать.

— С чего такой вывод?

— Из анализа боев. Я общался с людьми Гиви и Моторолы. Чего они так свирепствовали? У них невероятные потери. Из двадцати бойцов со взлетной полосы живыми возвращалось двое-трое. Но они быстро пополняют свои ряды.

— Наши солдаты менее мотивированы?

— Нет. У нас почти 40 процентов добровольцев. А они с полмиллиона гражданских мужчин мобилизовали только 20000 — это 4 процента.

— Когда тебе разрешили позвонить жене, первым делом ты спросил: «На какой я сейчас должности?» Почему?

— Мне следователь промывал мозг, уверял, что Украина меня забыла, на моем месте другой офицер. Специально дал мне телефон: «Звони жене, сам узнаешь».

— Плен изменил тебя?

— Да. На заводе нашел и прочитал Библию. Еще читал книгу Оксаны Забужко «Музей покинутих секретів» на украинском. Эти книги перекликаются, у них одинаковые выводы — всегда будь собой, будь человеком. Набожным я не стал, но как-то собрался душой. Лучше понял, что я выбрал именно свой путь, путь военного. И в плену себя не потерял…