Uncommon Sense by Hal Clement

— Значит, вы нас покинули, мистер Каннингем! — Малмсон хрипел больше обычного, даже с поправкой на искажения и треск в наушниках — круглосуточные помехи от Денеба. — Жаль, очень жаль. А мы-то хотели высадить вас на какой-нибудь пригодной для жизни планетёнке. Ну и чёрт с вами, поджаривайтесь. Надеюсь, доживёте и увидите, как мы улетаем — без вас!

Отвечать Лэйрд Каннингем и не думал. Радиопеленгатор корабля исправен, и дай бывшим помощникам даже намёк, где искать, за ним того и гляди начнут охоту, — а укрытие сейчас что надо, и подыскивать другое как-то не тянет. Из пещеры на склоне невысокого холма в полукилометре от корабля — большой и глубокой, куда не достанут лучи Денеба после его восхода, — можно было незаметно наблюдать за Малмсоном и его дружком.

В каком-то смысле негодяй был прав. Если корабль поднимется без Каннингема, с тем же успехом можно сразу поднять лицевой щиток — на несколько дней еды и кислорода хватит, а вот пополнить запасы на планете чуть крупнее Луны, пропечённой палящими лучами одной из самых мощных ядерных топок галактики, удастся вряд ли. Интересно, скоро ли помощнички обнаружат повреждения приводов, которые удалось учинить за несколько минут после аварийной посадки до того, как был высажен люк в рубку — люк Каннингем заварил наглухо, когда прознал об их планах. Может, и вовсе не заметят: он почикал несколько неприметных проводков тут и там. А то и вообще не будут тестировать движки, пока не залатают треснувший корпус. Хорошо бы.

Он подполз к зеву пещеры и оглядел неглубокую долину, где стоял корабль, едва различимый в свете звёзд. Света фонарей не видно, то есть Малмсон не затеял ремонт ночью. Ожидаемо, но убедиться никогда не вредно. После гневной тирады сразу по обнаружении побега радио в скафандре молчало. Не иначе, ждут восхода, чтобы осмотреть трещины более тщательно.

Несколько минут он глядел на звёзды, запоминая созвездия. Часов нет, а какой-никакой знак близкого восхода в последующие ночи будет очень даже кстати. Застигнет вдалеке от пещеры — и каюк: этот скафандр лучи Денеба прошьют как бумажный. Ах, если б он убежал в тяжёлом рабочем скафандре — но те хранились в отсеке перед рубкой, и, заварив люк в неё, Каннингем сам себя от этих скафандров отрезал.

Он неподвижно лежал у входа в пещеру, глядя то на небо, то на корабль, и раз или два задрёмывал, но когда первые лучи восходящей звезды подсветили низкие холмы за кораблём, уже бодрствовал и бдил. Минуту-другую холмы, казалось, парили в чёрной пустоте, голубовато-белый свет лениво сползал по склонам, — и вот подошвы холмов одна за другой соединились между собой, а затем и с долиной в связный ландшафт. Серебристый корпус ослепительно вспыхнул, отражённые лучи хлынули в пещеру. Глаза заслезились.

Он не хотел пропустить момент, когда откроется шлюз, но был вынужден взглядывать на нестерпимо яркий металл редко и мельком, отчего волей-неволей пришлось уделять больше внимания окружающему. Сначала это раздражало; впоследствии Каннингем часто и от всей души это обстоятельство благословлял.

Хотя планетка во многом — взять размер, массу, отсутствие воздушной оболочки, — походила на Луну, ландшафт отличался разительно. Ежедневный крутой разогрев, за которым ночью следует внезапная и не менее резкая заморозка, отлично поспособствовали выветриванию, и от гор, что некогда, вероятно, соперничали с лунными, остались только круглые небольшие холмы вроде того, в каком помещалась пещера. Как и на Луне, повсюду — спасибо многовековой эрозии — волнами лежали наносы мелкой пыли. Откуда волны, ведь воздуха, а потому и ветра нет? — вот загадка из загадок. Какое-то время Каннингем размышлял, пока его внимание не привлекли кляксы на дюнах и между ними. Сперва они казались выходами скальных пород, но потом он решил: всё-таки образчики растительной жизни, хоть и жалкие, вроде лишайников. И что же, интересно, внутри у них вместо воды — при такой-то жаре, когда плавится даже свинец?

Открыв животную жизнь, — существа в угольно-чёрных панцирях, вроде крабов, стали выкапываться из дюн, когда те пригрело, — Каннингем и вовсе забыл о насущных проблемах. На зоолога он не учился, но всегда остро интересовался темой и денег на хобби не жалел. Он годами странствовал по галактике в поиске диковинных форм жизни, — плод отсутствия научной подготовки, — земные же музеи всегда с радостью принимали в дар собранные коллекции и посылали по следам Каннингема учёных. Рисковать шкурой доводилось нередко, но прежде опасность всегда исходила или от изучаемых существ, или от привычных межзвёздным скитальцам сил, — а тут он случайно подслушал беседу помощников: они собрались от него избавиться и присвоить корабль себе. Расторопным превентивным ударом Каннингем доказал, что есть ещё порох в пороховницах, — или так, по крайней мере, надеялся.

Однако сейчас таки забылся, отвлёкшись на здешние формы жизни.

Из холмиков пыли метрах в двадцати от укрытия Каннингема вылезли несколько «крабов», и он надеялся, что они подойдут поближе и дадут себя рассмотреть. Крабов они напоминали больше всего, по крайней мере издали — круглые приплюснутые тела от тридцати до сорока пяти сантиметров в поперечнике, несколько пар ног. Существа быстро шныряли вокруг, застывая то у одного растения-«лишайника», то у другого, и на пробу отщипывая от каждого, словно дегустируя какой-то деликатес. Пару раз, когда одно и то же лакомое блюдо привлекало сразу нескольких «крабов», завязывались драки, но видимого урона никто не получал и победитель проводил у отвоёванного растения не больше времени, чем у других, доставшихся без боя.

Каннингема так увлекли выходки «крабов», что он на время полностью забыл о своём затруднительном положении. Напомнил о нём голос Малмсона в наушниках.

— Не гляди вверх, дурень. Глаза экран не спасёт. Пошли в тень от корабля, осмотрим повреждения.

Каннингем мигом перевёл взгляд. Шлюз на обращённой к пещере стороне был открыт, на землю сошли бывшие помощники в тяжёлых громоздких скафандрах, которыми не удалось разжиться Каннингему. Жара помощникам, казалось, нипочём, хотя стояли они ещё даже не в тени. Он знал, что тяжёлые ожоги от радиации проявятся не сразу, но особой надежды на смертоносные лучи не питал. Скафандры защищали и от этого. Жутко тяжёлые, — вся эта теплоизоляция, система охлаждения, радиационные экраны и ударопрочная броня, — на крупной планете они были бы неподъёмны. Чаще в них одевались для ремонта в открытом космосе.

Под пристальным взглядом Каннингема помощники нагнулись, оценивая ущерб. Из их разговора стало ясно, что в корпусе вмятина метра в три длиной и в ширину полтора, с которой ничего не поделать, а вокруг — радиальные трещины. Вот они-то и угрожали целостности корабля. Только заваренные по всей длине, они выдержат перегрузки, характерные для второй космической. Малмсон, инженер хороший, это явно понимал. Он собирался вывести наружу силовые кабели для сварочного аппарата и приподнять корпус домкратом. Последнее проделали незамедлительно и сноровисто, что тайного наблюдателя ничуть не удивило. В конце концов, этих людей нанимал он сам.

Раз в несколько минут, к досаде Каннингема, один из мужчин обшаривал взглядом окрестности: сначала со стороны, где работал, потом корабль обойдя. Даже при низкой силе тяжести, понимал Каннингем, без малого километр до заветного шлюза за эти минуты не одолеть. Мало того: прыгающую фигуру в блестящем металлическом скафандре заметит и слепой. Пока не стоит даже пытаться. Незащищённый скафандр за минуту-две нагреется до невыносимой температуры, а снять или остудить его можно только на борту. Наконец Каннингем уяснил, что, пока шлюз открыт, стражи бдительности не ослабят. Надо как-то оппонентов отвлечь или — альтернатива для человека цивилизованного малоприятная — вывести из строя. Потом подняться на борт, запереться и, уже во всеоружии, говорить с позиции силы. Впрочем, оружие ни к чему: на борту имеется передатчик, и, если он не сломан и не разряжен, можно просто вызвать помощь — а до её прибытия помощничков внутрь не пускать.

Разумеется, на борт надо ещё как-то попасть. Каннингем решил после заката осмотреть корабль вблизи. На корабле Каннингем проводил большую часть времени и знал, что проникнуть в него можно только через два главных шлюза перед рубкой и два меньших, аварийных шлюза возле кормы — через один из последних Каннингем и сбежал. Все четыре запирались изнутри, и как их взломать, с ходу не придумывалось. В смотровые отверстия человек в скафандре не пролезет, даже разбив, а другого пути внутрь, пока оболочка цела, нет вовсе. Если бы в трещины, появившиеся после посадки, мог забраться человек или хотя бы упитанная змея, заваривать их Малмсон и не пытался бы: всё одно корабль взлёта не вынесет.

Ладно, ночная вылазка так ночная вылазка.

Остаток дня Каннингем наблюдал попеременно то за работой помощников, то за столь же хлопотливой живностью, шныряющей перед пещерой, и, спроси его кто, сказал бы, что живность интереснее.

Он всё надеялся, что один из «крабов» подберётся ближе и даст рассмотреть себя получше, но те долго не подходили. Раз одно из существ подбежало метров на десять и встало «на цыпочки»: на тонких ножках поднялось над землёй более чем на треть метра. Над чёрным панцирем взмыли антенны и покачались. На концах антенн располагались шаровидные наросты размером с человеческое глазное яблоко, вероятно, глаза, — на таком расстоянии просто чёрные гладкие сферы. Наконец антенны качнулись в его сторону, и спустя секунду «краб» убежал на полусогнутых. Не испугался ли его, Каннингема? Хотя вряд ли глаз, привычный к свету Денеба, что-то разберёт во тьме пещеры, а сам Каннингем, пока существо осматривалось, не шевелился. Скорее, оно почему-то боится пещер — либо просто темноты.

А бояться было чего — это стало очевидно, когда дюны исторгли другое существо, тоже ракообразное, но намного больше. Новый гость напал на одного из «старичков». Схватка произошла далековато, и Каннингем мало что разобрал, но с жертвой пришелец расправился играючи. Затем, похоже, расчленил добычу и либо сожрал мягкую плоть, либо высосал соки. Здесь хищник скрылся, отправившись на поиск новых жертв, и почти тотчас объявилось существо сродни многоножке, длиной добрых десять метров. Она струилась по дюнам грациозно и плавно, как земные многоножки.

Несколько секунд новоприбывшая тёрлась у остатков пиршества и пожирала куски побольше. Потом огляделась, будто в поисках добавки, увидела пещеру и потекла волнами к ней. Каннингем всполошился. Он был безоружен, а многоножка, хоть и не погнушалась мертвечиной, судя по виду могла убить и сама. Подобно недавнему «крабу» она остановилась метрах в десяти от пещеры. И, как тот, приподнялась, точно вглядываясь. Чёрные «глаза» размером с бейсбольный мяч на секунду упёрлись в более ортодоксальную оптику Каннингема. Затем многоножка развернулась, складываясь вдвое, и тоже быстренько улепетнула.

Каннингем вновь задумался, увидела ли она человека или же пещеры, темнота вообще таят опасность для этих странных форм жизни.

Если пещеры сами по себе им не опасны, вдруг пришла мысль, здесь отыщутся следы предыдущих обитателей, — и Каннингем, бросив взгляд на помощников, ещё латающих корпус, принялся изучать пещеру тщательнее.

Пыли нанесло даже тут, особенно ближе к стенам и в углах. В отражённом свете, льющемся снаружи, видно было прекрасно, — тени на безвоздушных планетах не столь черны, как убеждены многие, — и почти сразу Каннингем отыскал в пыли следы, которые вполне могли оставить виденные существа. Есть следы, и много, — то есть заглядывали в пещеру часто. И сейчас, похоже, побаиваются именно Каннингема.

У задней стены он нашёл кусок панциря, что когда-то покрывал ногу с четырьмя сочленениями. Плоть либо съели, либо она сгнила, — хотя какая гниль в безвоздушной-то среде с такими резкими перепадами температуры? Впрочем, в пещере перепады меньше, чем снаружи. Интересно, попала нога сюда вместе с хозяином или отдельно, в качестве чьего-то обеда? Если первое, эта находка не последняя.

Так и оказалось. Несколько минут раскопок в слоях пыли поглубже — и вот, пожалуйста: полный экзоскелет «краба». С останками в руках Каннингем сел у зева пещеры — изучать скелет и заодно следить за кораблём.

Первым делом он осмотрел наросты, принятые за глаза. Наружный осмотр ничего не дал, и Каннингем попытался аккуратно отделить один «глаз» от стебля. Наконец отломил. Внутри «глаз» оказался полым, без следа сетчатки. Но плоти не было и в других кусках панциря, так что ничего ещё не доказано. Озарённый внезапной мыслью, Каннингем поднял сферу к лицу, передней стороной к себе, посмотрел сквозь неё на ярко сияющий корпус корабля и, конечно, увидел точку света, пробивающегося в микроскопическую дырочку. Сфера оказалась-таки глазом на основе камеры-обскуры — то, что надо для планеты со сверхъярким светилом. Разумеется, ночью такой глаз бесполезен, — впрочем, и другие органы зрения тоже. Опять вставал вопрос, как живность замечала Каннингема — изначальное убеждение, что любой глаз, приспособленный к свету Денеба, ничего не различит в относительной темноте, представлялось справедливым.

Он вяло вертел в руках скелет и думал. Зрение, кажется, отпадает. Обоняние и слух тоже — атмосферы-то нет. О вкусовых и тактильных рецепторах и говорить смешно. «Экстрасенсорное восприятие»? Ох, не любил он этот извечный спасательный круг невежд, но какие ещё варианты?

Кто-то не поверит, что в положении Лэйрда Каннингема можно столь глубоко увлечься задачей, не связанной с выживанием. Однако есть люди, для которых выживание не главное. Одноколейный ум Каннингема в каждый момент времени мог быть занят только чем-то одним, и Каннингем намеренно отложил на время свои личные трудности.

Он ещё изучал скелет, как в десятке метров от зева пещеры, на дистанции, ближе которой живность не приближалась, объявился один из хищников. Встал на цыпочки, стараясь стать выше, и обозрел округу. Каннингем, частью для смеха, частью из любопытства, швырнул в него оторванную ногу. Существо проводило её взглядом, но ловить не стало, а обратило глаза на пещеру и быстро-быстро спряталось от угрозы за пылевым барханом.

Впрочем, через минуту-две оно, всё забыв, появилось в поле зрения вновь, преследуя существо поменьше — те кишели повсюду, поедая растения. Схватку, а потом и пиршество удалось разглядеть получше, чем в прошлый раз, но кончилось всё совсем иначе. Хищник доедал добычу, когда по дюнам к нему удивительно резво заструилась гигантская многоножка. Победитель не подозревал о её приближении почти до самого конца, и вот оба чёрных тела исчезли в пасти существа, которое, вопреки надеждам Каннингема, падальщиком не было.

Он с интересом отметил, что, накатываясь, многоножка пронеслась через группу растительноядных существ, не уделяя им внимания, а те дружно рассыпались и со всех ног бросились в сторону пещеры. Сперва Каннингем думал, что они свернут, но, очевидно, они предпочли меньшее зло. Прошмыгнув в пещеру мимо лежащего человека, — даже по нему, — они принялись зарываться в пыль как можно глубже. Он залюбовался великолепными представителями местной фауны, что набежали будто по заказу.

Наконец зарылся последний. Каннингем посмотрел, что творится снаружи. А там многоножка как раз доела добычу. И на этот раз, оставаясь в поле зрения, скоренько проскользила на вершину высокой дюны, где свернулась кольцами и приподняла голову. Высоко сижу — далеко гляжу, сообразил Каннингем.

Многоножка полёживала, помощники работали, и Каннингем решил изучить одно из убежавших к нему существ. Подошёл к стене, нагнулся и, осторожно пошарив в пыли, почти сразу извлёк чёрного «краба». Выяснилось, что если положить его кверх ногами на ладонь, перевернуться он не способен, и, несмотря на судорожно мотающиеся ноги, можно хорошо рассмотреть, что у него снизу.

А любопытными растениями эти существа питаются: жвалы, тщетно смыкающиеся в вакууме, на вид были способны расплющить палец металлического скафандра, и Каннингем старался пальца в рот не класть.

Ему стало любопытно, как они обходятся без воздуха, и он задумал вскрыть «краба». Тот явно мог прожить без излучения Денеба, очевидного источника энергии, очень долго, хотя даже сквозь скафандр ладонь ощущала жар, — стало быть, темнота ему нипочём. Чтобы его оглушить или убить, надо стукнуть по какому-то жизненно-важному органу. Каннингем огляделся в поисках подходящего орудия.

Сразу за входом в пещеру было несколько глубоких трещин, — сказались, видно, перепады температуры, — и очень скоро удалось отколоть заострённый увесистый камень. Держа камень в правой руке, Каннингем уложил существо кверх ногами на землю, надеясь, что у него есть солнечное сплетение.

«Краб» оказался резвее, чем он думал. Ноги, не находившие опоры, когда под панцирем располагалась ладонь, до земли достали. «Краб» перевернулся и дал дёру так стремительно, как не улепётывал и от многоножки.

Пожав плечами, Каннингем вырыл другой экземпляр. И, удерживая теперь в руке, стукнул по нижнему щитку заострённым концом. Ничего. Не осмеливаясь бить сильнее, дабы не смять оболочку, он ударил ещё несколько раз — с тем же успехом. Терпение было на исходе. Наконец опасения оправдались. Чёрный панцирь сломался, и каменное острие вошло глубоко-преглубоко: можно ручаться, что все внутренние органы всмятку. Ноги дёрнулись напоследок раз, другой. Каннингем досадливо выругался.

Всё же на что-то надеясь, он убрал сломанные куски панциря и с минуту удивлённо глядел на жидкость, заполняющую полости тела. Жидкость металлически серебрилась, подобно ртути, но смачивала органы и температура её, вероятно, была выше точки кипения этого металла. И тут кто-то Каннингему мощно наподдал. Он кувыркнулся через голову, врезался спиной в заднюю стену пещеры и с ужасом увидел, что напавший — гигантская многоножка.

Она тщательно пережёвывала отобранного «краба». Наконец выплюнула несколько фрагментов панциря, покрывавшие оконечности ног, знакомо приподняла голову и уставилась невидимыми глазами-проколами на фигуру в скафандре.

Каннингем втянул в себя воздух и сжал камень покрепче, хотя надежды на победу было мало. Челюсти многоножки во всём превосходили челюсти растительноядных существ: ногу отхватит шутя.

Секунд пять они, не двигаясь, смотрели друг на друга. Затем, к несказанному облегчению Каннингема, многоножка пришла к прежнему выводу насчёт человечества и поспешно выскользнула из пещеры. И, так и не сбавив скорости, пропала за дюнами.

Естествоиспытатель — коленки немного подрагивали — вернулся к зеву пещеры, уселся так, чтобы видеть корабль, и глубоко задумался. Интересно. Даже изумительно. Многоножка не увидела «краба», сбежавшего из пещеры Каннингема, или по крайней мере не погналась. На его памяти она нападала только когда «кровь» была уже пролита — два раза хищными существами и один раз человеком. И, похоже, место гибели жертв — в темноте пещеры ли, при ярком ли свете — не играло роли. Что вновь доказывало: на освещённость многоножкам плевать. Но в их рацион входила не только падаль. Один раз вместе с убитым был проглочен и убийца. А ещё многоножка явно могла одолеть человека, но дважды сбегала. Что же тогда привлекает их на арену битвы и кровопролития, но пугает в человеке? Что пугает не только многоножек, но и всех остальных существ?

На планете с какой-никакой атмосферой Каннингем ответил бы не задумываясь: запах. Но органы обоняния ассоциировались с дыхательной системой, а она у этих существ явно отсутствовала.

Не спрашивайте, почему он так долго терялся в догадках. Возможно, вы скажете, что всё уже явствует из удивительной приспособляемости этих странных глаз. Или же простите его. Колумб, скорее всего, простил друзей, которые не смогли поставить яйцо вертикально.

Конечно, в конце концов он понял и упрекнул себя за тугодумие. Для нас глаз — орган, формирующий изображение источника лучей, которые на глаз падают, а нос — орган, сообщающий владельцу о присутствии молекул. Чтобы представить их источник, нужно включить воображение. Но как назвать орган, который формирует картинку источника запаха?

Именно этим и занимались глаза-дырочки. В почти абсолютном вакууме на этой планетке газы рассеивались стремительно, их молекулы разлетались считай что по прямой. И в глазе-камере, сетчатку коего составляют обонятельные нервные окончания, а не колбочки и палочки светочувствительных органов, не было ничего невозможного.

Этим объяснялось всё. Разумеется, количество отражённого от изучаемого объекта света роли не играло. Ослепительный блеск Денеба и относительная темнота пещеры — существам был один чёрт, при условии, что откуда-то разлетаются молекулы. А откуда они не разлетаются? Любое вещество, хоть в твёрдом, хоть в жидком агрегатном состоянии, может испаряться. Под лучами Денеба испарялись даже металлы — и разлетающихся молекул органам этих жизненных форм хватало. Даже кровь им явно заменял металл — свинец, олово, висмут, другой подобный или даже их сплав, доносящий клеткам питательные вещества. Из коллоидных металлов состояли большей частью, вероятно, и сами клетки.

Но пусть это уточняют биохимики. Каннингем, забавляясь, какое-то время проводил параллели между запахом и цветом. Лёгкие газы вроде кислорода и азота здесь, наверное, редки, и незначительные их количества, что просачиваются из скафандра, здешним существам абсолютно внове. И, скорее всего, действуют на их нервную систему, как огонь на диких земных зверей. Немудрено, что даже многоножка почла за лучшее поберечься.

Решив, таким образом, проблему менее существенную, Каннингем занялся вопросом своего выживания. И, поразмышляв всего ничего, придумал. Уголки губ поползли вверх. Фрагменты идеи возникали и стыковались один с другим. Ему помогут испарение металлической крови, утечка газа из тяжёлых скафандров, которые на помощниках, и кровожадность знакомцев-сколопендр. На всё это можно было рассчитывать. План, к удовольствию Каннингема, сложился полностью, и он с улыбкой на лице стал ждать заката.

Денеб уже описал в небе длинную дугу. Каннингем не знал, сколько остаётся, — часов у него не было, — и скоро до него стало доходить, что время течёт куда медленнее, если заняться нечем. После полудня от входа в пещеру пришлось отодвинуться: лучи заходящей звезды теперь достигали и туда. А перед закатом он и вовсе жался в уголке, поскольку злые лучи били прямо в противоположную стену, оставляя очень мало места. И когда смертоносное светило наконец упало за горизонт, Каннингем вздохнул с неподдельным облегчением.

Забежавшие в пещеру «крабы» давным-давно оправились от страха и пещеру покинули. Он им не мешал. Теперь, впрочем, он вышел, пригнувшись, из пещеры и прошёл прямиком к ближайшей дюне, еле видной в свете звёзд. Почти сразу он откопал вырывающегося краба и отнёс в своё укрытие. Потом, осторожно подсвечивая себе фонариком, снятым с пояса скафандра, нагрёб большую кучу пыли, носком ноги сделал сверху длинную бороздку и, убив краба тем же камнем, вылил «кровь» в форму.

Жидкость и впрямь оказалась металлом. Она быстро остыла, и через две-три минуты у Каннингема был серебристый стержень толщиной с карандаш и длиной сантиметров пятнадцать. Сперва Каннингем побаивался многоножки, но та либо не «смотрела» на пещеру, либо на ночь зарылась, как остальные.

Взяв стержень, — тот гнулся легко, словно кусок припоя, — Каннингем погасил фонарь и короткими, осторожными прыжками добрался до корабля. Людей видно не было, и сварочное оборудование они забрали с собой — если вообще выносили: последний час перед закатом наблюдать Каннингем не мог. Корпус корабля, впрочем, всё ещё был приподнят. Естествоиспытатель улёгся под него и в свете фонаря осмотрел повреждения. Выводы, сделанные из разговора помощников, оказались более-менее верны. С улыбкой Каннингем взял металлический стержень и принялся за работу. Через некоторое время вылез, отыскал другого «краба» и вновь подлез под корпус. А закончив, обошёл корабль кругом. Все шлюзовые камеры, как и ожидалось, были закрыты.

Не выказав разочарования, он вернулся в пещеру, найти вход в которую при звёздах оказалось не так легко. Там нагрёб большую кучу пыли в качестве теплоизоляции, улёгся сверху и попробовал заснуть. Сон, увы, не шёл.

Ночь показалась невыносимо долгой, и он пожалел, что уже изучил звёздное небо: теперь-то понятно, что восхода ещё ждать да ждать, и обманывать себя, что Денеб вот-вот покажется, уже не выйдет. В конце концов верхушки холмов за долиной одна за другой стали ярко загораться. Каннингем встал и потянулся. Он весь одеревенел: скафандр — так себе замена пижаме, даже если спишь не на камнях.

Когда свет достиг корабля и тот стал ослепительным серебристым веретеном, шлюз распахнулся. Каннингем не сомневался, что помощнички спешат закончить ремонт и потому ждут восхода столь же нетерпеливо, как он. На то и был расчёт.

На землю спрыгнул один, — судя по переговорам в наушниках, Малмсон, — обернулся и принял у дружка громоздкий сварочный аппарат, затем пучок присадочных прутьев. Помощники подошли ко вмятине. Они не заметили разбросанные рядом кусочки металла — видимо, сами накануне намусорили. Во всяком случае, обеспокоенности в наушниках не прозвучало. Малмсон лёг и подлез под корпус, а второй подал ему оборудование.

Вспыхнула сварочная дуга. Растительноядные «крабы» уже вылезали из пылевых куч. Каннингем довольно покивал. Самое время, удачнее и нарочно не подгадаешь. Чтобы лучше видеть, он даже высунулся из пещеры, оставаясь в тени холма, но несколько минут никого, кроме «крабов», на сцене не появлялось.

Он забеспокоился было, что званые гости слишком далеко, но тут по дюнам к кораблю беззвучно заструилось длинное чёрное тело. Каннингем довольно улыбнулся и вдруг вскинул брови: следом за первой многоножкой змеилась вторая.

Повертев головой, он увидел ещё четырёх чудищ — и все они стремглав неслись к кораблю. Зажжённый маячок увидали больше глаз, чем Каннингем ожидал. Он был уверен, что помощники вооружены, и вовсе не хотел, чтобы многоножки их одолели. Хотел лишь отвлечь и добраться до шлюза.

Он встал, собираясь с духом для броска, а помощник Малмсона увидал многоножку и крикнул товарищу. Малмсон едва успел встать на ноги, как первые две многоножки напали. В тот же миг Каннингем вывалился на свет и во все лопатки помчался прыжками к тому единственному укрытию, какое у него оставалось.

Жар лучей Денеба он ощутил моментально и не одолел ещё трети пути, как спину уже болезненно пекло. Бывшим помощникам тоже приходилось несладко. Когда Малмсон стал сваривать металл там, где Каннингем прилепил застывшую «кровь», соблазнительный запах — или аппетитный цвет? — привлёк добрый десяток чёрных чудищ. А сейчас этого вещества испарялось всё больше и больше: Малмсон, полежавший на кусочках «крови», теперь стоял под лучами Денеба и отбивал атаку. Газовый резак против существ с кровью из расплавленного металла помогал плохо, — и товарищ Малмсона, отмахивавшийся от многоножек сварочным аппаратом, преуспевал не больше. Под грудой извивающихся длинных тел помощники пытались добраться до шлюза. И не видели, как Каннингем, пошатываясь даже при столь незначительной силе тяжести, с запотевшим лицевым щитком, достиг той же цели и исчез внутри.

Как человек гуманный, он оставил внешний люк открытым, однако захлопнул и задраил внутренний. Потом более твёрдо проследовал в рубку, где неспешно стал снимать скафандр, а между делом услышал, как закрывается внешний люк, и щёлкнул выключателем, отрубая питание сварочного аппарата. Маломощным резаком корпус не взять, внутренний люк тоже надёжен. Помощники были безопасно заперты.

Разобравшись с угрозой сварочного аппарата, он вылез из скафандра, подошёл к космическому передатчику и хладнокровно передал просьбу о помощи и координаты. Потом включил радиомаяк, чтобы спасатели нашли корабль на планете. И лишь затем связался с пленниками на частоте внутрискафандровой связи.

— Я не хотел вам ничего плохого, — откликнулся Малмсон. — Мне нужен был только корабль. Да, вы платили щедро, но я подумал, сколько денег смог бы заработать, если б занимался не одними дурацкими животными и растениями, подумал и не утерпел. Но теперь-то вы нас выпустите? Клянусь, мы больше не будем. Корабль не поднимется, а спасательный флайер, по вашим же словам, уже к нам летит.

— Жаль, что вам не нравится моё хобби, — сказал Каннингем. — Оно увлекательное. И даже пригодилось несколько раз — хотя, щадя ваши чувства, о последнем разе умолчу. Мне будет спокойнее, если вы останетесь в шлюзовой камере. Часок-другой потерпите. Если вы не дураки, еда и питьё у вас в скафандрах есть.

— Похоже, вы победили, — сказал Малмсон.

— Я тоже так считаю. — И Каннингем отключился.