Карл Уве Кнаусгор. Прощание. М.: Синдбад, 2019. Перевод с норвежского Инны Стребловой

Норвежец Карл Уве Кнаусгор не летчик-испытатель, не врач скорой помощи и даже не скромный шотландский букинист, тихо ненавидящий покупателей. Не воевал в Крыму, не ходил «в народ», не отплясывал на балах в компании наследников царствующей фамилии как русские классики, с которыми его любят сравнивать. Тем не менее его дотошный дневник, лытдыбр («запись в онлайновом журнале, имеющая дневниковый характер», услужливо подсказывает Википедия), изданный в шести томах под общим названием «Моя борьба», стал сперва норвежским, а затем и европейским бестселлером.

Наши книжные обозреватели объясняют этот феномен по-разному. Исповедальной откровенностью автора или убедительной имитацией откровенности. Точным следованием классическим образцам. Хлесткостью языка. Наконец, смелостью Кнаусгора, рискнувшего сделать объектом литературного исследования собственную не особо богатую событиями биографию. Некоторые рецензенты, правда, оговариваются: чтобы получить максимальное удовольствие от чтения, в этот текст сперва надо как следует погрузиться. А чтобы погрузиться, придется поверить, что «Моя борьба» стоит таких усилий. Для этого в большинстве рецензий не хватает конкретики: так чем же, в конце концов, так хорош многословный скандинав — не трогательной же любовью к рутине, в самом деле?

Наталья Кочеткова в обзоре «С особой жестокостью» («Лента.ру») рассказывает, как так получилось, что подойдя к сорокалетнему рубежу Кнаусгор внезапно решил запечатлеть свою вполне тривиальную жизнь для потомков:

«Представьте себе обычного человека, женатого вторым браком, отца многодетного семейства. Представьте себе, что этот обычный, ничем не примечательный человек в своей голове наговаривает монолог о своей жизни. Представьте себе, что в этом монологе он настолько честен, что проговаривает даже самые неприятные, неловкие и стыдные моменты. А теперь представьте себе, что он все это делает не в голове, а пишет в соцсетях. Ну и, наконец, представьте себе, что все эти посты в соцсетях — не посты, а связный, гладкий текст, опубликованный в виде книги, — и вы получите точное представление о том, что такое нашумевший проект норвежского писателя Карла Уве Кнаусгора „Моя борьба”. <...>

„Искусство жить — вот о чем я веду речь”, — пишет Кнаусгор, но в его случае речь идет не о чем-то выдающемся, не об экзотических путешествиях, не о сложной и запутанной личной жизни, не о гедонизме или каких-то особенных привычках, граничащих с извращениями. Искусство жить, по Кнаусгору, — это обычные, знакомые всем рутина и быт, нареченные искусством, описанные и написанные как литературное произведение и уже тем самым превращенные в нечто из ряда вон выходящее. Как реди-мейд, символом которого стал писсуар Дюшана.

Такое искусство можно не любить, можно от него отворачиваться, можно им возмущаться, но не сталкиваться с ним каждый день никак нельзя — оно совершенно точно вокруг нас».

Наталья Ломыкина в обзоре «Ю Несбё, Мураками и Фрай: 10 главных книг фестиваля „Красная площадь”» («Forbes») называет главной причиной мощного воздействия «Прощания» на читателей радикальную искренность автора:

«Цикл Кнаусгора — доказательство того, что важно не столько то, о чем писать, сколько то, как это делать. Казалось бы, „Моя борьба” — что-то среднее между блогом и исповедью, бесконечная рефлексия и самокопание. Но Кнаусгор, похоже, может увлекательно писать даже о табуретках на кухне. <...> Кнаусгор пишет о слабостях и о сложных чувствах, которые знакомы большинству из нас, но описывает их так, как другие не способны. И несмотря на отсутствие классического сюжета и далекое от образцового поведение героя, оторваться от текста невозможно.

Фактом литературы цикл Кнаусгора делают беспощадная честность со взвешенным, отстраненным отношением к себе и ритмичный, выразительный, хлесткий, очень точный язык. Переводчица второго тома, лауреат премии „Мастер” скандинавист Ольга Дробот признается, что для переводчика „Моя борьба” — „адреналиновый кошмар”. Но, судя по эффекту, который производит „Прощание”, опытная Инна Стреблова, переводившая в свое время Кьеркегора, Астрид Линдгрен и Сельму Лагерлёф, с этим вызовом справилась».