«Ето взято из моих стихов точно»: Пушкин, Чехов и Мандельштам — об авторском праве

Русские писатели жалуются на нарушения интеллектуальной собственности — своей и чужой

Подготовил Александр Гришин

Сумароков против Ломоносова

«Послал в Россию Человека,

Каков не слыхан был от века. Сумароков цитирует «Оду на день восше­ствия на Всерос­сийский престол Ея Вели­чества Государыни Императрицы 1747 года» Михаила Ломоносова.

Ето взято из моих стихов точно, которые за три года прежде сей оды сделаны и кото­рые так написаны о Петре ж Великом:

От начала перьва века.

Такового человека,

Не видало естество.

От начала перьва века — сказал я, кажется мне, ясно, а от века ничего не знаменует; иное бы было, ежели б было сказано: во всей вечности не слыхано; а от века, ето я не знаю что».

Александр Сумароков. Из «Критики на оду» (ок. 1747–1751)

Комментарий:

Русские поэты и писатели XVIII века часто прибегали к заим­ствованиям из дру­гих текстов, измененным или даже дословным. Как ни стран­но, никого из авто­ров того времени практика фактически открытого плагиата не смущала. Выпад Сумарокова против Ломоносова — одно из не­многих любопытных исключений: отстаивание оригинальности текста будет характерно только для следующей литературной эпохи.

Пушкин против переводчика

«Милостивый государь Александр Христофорович Пушкин обращается к Александру Бенкен­дорфу, в то время — главному начальнику Третьего отделения Собственной Его Импе­ра­тор­ского Величества канцелярии.

В 1824 году г. статский советник Ольдекоп Чиновник при Третьем отделении, издатель, переводчик. без моего согласия и ведома пере­печатал стихотворение мое „Кавказский пленник“ и тем лишил меня невоз­врат­но выгод второго издания, за которое уже предлагали мне в то время кни­гопродавцы 3000 рублей. Вследствие сего родитель мой, статский советник Сергей Львович Пушкин, обратился с просьбою к начальству, но не получил никакого удовлетворения, а ответствовали ему, что г. Ольдекоп перепечатал-де „Кавказ­ского пленника“ для справок оригинала с немецким переводом, что к тому же не существует в России закона противу перепечатывания книг, и что имеет он, статский советник Пушкин, преследовать Ольдекопа токмо разве яко мошенника, на что не смел я согласиться из уважения к его званию и опасения заплаты за бесчестие.

Не имея другого способа к обеспечению своего состояния, кроме выгод от по­силь­ных трудов моих, и ныне лично ободренный Вашим превосходитель­ством, осмеливаюсь наконец прибегнуть к высшему покрови­тельству, дабы и впредь оградить себя от подобных покушений на свою собственность».

Александр Пушкин. Из письма Александру Бенкендорфу. Санкт-Петербург , 20 июля 1827 года

Комментарий:

«Переведя несколько сочинений А. С. Пуш­кина, Ольдекоп в 1824 году, поль­зуясь, вероятно, с одной стороны, своим служеб­ным положением, а с другой — безвыходным положением поэта, находившегося в ссылке, напечатал одновре­менно с немецким переводом „Кавказского пленника“ русский текст его и вы­пу­стил это сочинение в прода­жу. Пушкин, обиженный таким бесцеремон­ным обращением с его собствен­но­стью, протестовал и даже обращался с жалобой в надлежащие ведомства, даже писал о том шефу жандармов гр. Бенкендорфу, но успеха не имел: Пушкину было категорически заявлено, что „перепечатка его сочинения была сделана с разрешением цензуры“». Русский биографический словарь А. А. По­лов­­цова в 25 т. Т. 12. 1902.

Соображения Пушкина о правах на литера­тур­ную собственность были остав­лены без внимания. 10 сентября 1827 года он снова пишет Бенкендорфу: «Вы изво­лили весьма справедливо заметить, что и там, где находятся положительные законы насчет перепечатания книг, не возбраняется издавать переводы вместе с подлинниками. Но сие относится только к сочинениям древних или умерших писателей, если же допустить у нас, что перевод дает право на перепечатание подлинника, то невозмож­но будет оградить литературную собствен­ность от покушений хищника».

Гончаров против Тургенева

«…При появлении „Дворянского гнезда“, опираясь на наши старые приятель­ские отношения, откровенно выразил Вам мою мысль о сходстве этой повести с сюжетом моего романа, как он был Вам рассказан по программе. Вы тогда отчасти согласились в сходстве общего плана и отношений некоторых лиц между собой, даже исключили одно место, слишком живо напоминавшее одну сцену, и я удоволь­ствовался.

С появлением Вашей повести „Накануне“, прежде нежели я увидел и имел ее у себя в руках, уже кое-где говорили, и раза два, мне самому о том, что будто и в ней есть что-то сходное с продолжением моей программы. Тогда только, получив ее от Вас, я прочел страниц тридцать, и мне самому показалось, что есть что-то общее в идее Вашего худож­ника Шубина и моего героя. Крайний недосуг помешал мне дочитать повесть до конца, и я отослал ее Вам назад. Это предположение мое о сходстве обоих лиц состоялось уже после того, как со стороны дошли до меня слухи о сходстве.

Затем остается решить, каким образом могла родиться в голове других мысль о подобном сходстве. Я объясняю это так: я многим знакомым рассказывал сюжет своего романа, показывая и самую программу; и от некото­рых коротких лиц не скрыл и ту нашу переписку и объяснение, к которым подало повод „Дворянское гнездо“. Я не счи­тал этого тайной, тем более, что Вы предоста­вили мне право делать из письма Вашего какое я хочу употребление. Но я сде­лал это единственное только употребление с тою только целью, что намере­вался продолжать свой роман и хотел отчасти предупредить всякие толки не в свою пользу о тождестве сюжетов; а у некоторых спрашивал мнения, хотел узнать их взгляд, могут ли тот и другой сюжеты подать повод к мысли о каком-нибудь сходстве и стоит ли приниматься за это дело.

В том, что слух этот распространился и дошел уже до Вас, виноват не я. Я могу только выразить догадку, что мысль о внеш­нем сходстве „Дворянского гнезда“ с „Рай­ским“ Один из первоначальных вариантов названия романа Гончарова «Обрыв» — по фамилии главного героя., раз сделавшись известной, могла подать повод к разным предубеждениям и догадкам насчет сходства и между художниками…»

Иван Гончаров. Из письма Ивану Тургеневу. [Петербург], 27 марта 1860 года

Комментарий:

В 1860 году Иван Гончаров обвинил Ивана Тургенева в плагиа­те: якобы тот использовал в «Дворянском гнезде» и «Накануне» сюжет­ные линии «Обрыва». Спустя два дня после отправки письма, 29 марта 1860 года, состоялся третей­ский суд, в котором приняли участие Александр Дружинин, Павел Анненков, Александр Никитенко и Степан Дудышкин. Обвинения в плагиате были ими отвергнуты.

Достоевский против дедлайнов

«Прошлого года я был в таких плохих денеж­ных обстоятельствах, что принуж­ден был продать право издания всего прежде напи­санного мною, на один раз, одному спеку­лянту, Стелловскому, довольно плохому человеку и ровно ничего не пони­маю­щему издателю. Но в контракте нашем была статья, по которой я ему обещаю для его издания приготовить роман, не менее 12 печатных листов, и если не доставлю к 1 ноября 1866-го года (последний срок), то волен он, Стелловский, в продолжение девяти лет издавать даром и как вздумается всё, что я ни напишу, безо всякого мне вознаграждения. Одним словом, эта статья контракта совершенно походила на те статьи петербургских контрактов при найме квартир, где хозяин дома всегда требует, что если у жиль­ца в его доме произойдет пожар, то должен этот жилец вознаградить все пожарные убытки и, если надо, выстроить дом заново. Все такие контракты подписы­вают, хоть и смеются, так и я подписал. 1 ноября через четыре месяца; я думал отку­питься от Стел­ловского деньгами, заплатив неустойку, но он не хо­чет. Прошу у него на три месяца отсрочки — не хочет и прямо говорит мне: что так как он убежден, что уже теперь мне некогда написать роман в 12 листов, тем более что я еще в „Русский вестник“ написал только что разве половину, то ему выгоднее не соглашаться на отсрочку и неустойку, потому что тогда все, что я ни напишу впоследствии, будет его.

Я хочу сделать небывалую и эксцентриче­скую вещь: написать в четыре месяца 30 печатных листов, в двух разных романах, из которых один буду писать утром, а другой — вечером, и кончить к сроку».

Федор Достоевский. Из письма Анне Корвин-Круковской. Москва, 17 июня 1866 года

Комментарий:

В письме речь идет о кабальном контракте, который Достоевский заключил с издателем Федором Стелловским. По условиям догово­ра писатель должен был сдать новый роман («Игрок») к 1 ноября 1866 года, в противном случае Стелловский получал право в течение девяти лет безвозмездно издавать произ­ведения Достоевского. Несмотря на то что писатель параллельно работал над «Преступ­ле­нием и наказа­нием», роман «Игрок» был сдан в срок (благодаря помощи стеногра­фистки Анны Сниткиной, будущей жены Достоевского). С 1870 года Достоевский судился со Стелловским о взыскании с него неустойки. Процесс затянулся до смерти издателя в 1875 году. В тетради Досто­ев­ского записано: «Стелловский. Этот замечатель­ный литературный промыш­ленник кончил тем, что сошел с ума и умер».

Салтыков-Щедрин за самсебяиздат

«Что может быть проще: напечатать известное число в типографии в долг и потом продавать экземпляры с уступкою, хотя и большою. Все же лучше, нежели продавать право на издание».

Михаил Салтыков-Щедрин. Из письма Глебу Успенскому. Петербург, 17 октября 1881 года

Комментарий:

В XIX веке писатели часто выступали в качестве издателей своих собственных произведений. Для известных авторов такая практика самоиздания приносила больше прибыли, чем продажа авторских прав. Салтыков-Щедрин постоянно издавал свои книги сам — и, соответственно, сам получал всю прибыль.

Лев Толстой против авторского права

«М[илостивые] г[осудари]. Вследствие часто получаемых мною запросов о разрешении издавать, переводить и ставить на сцене мои сочинения, прошу вас поместить в издавае­мой вами газете следующее мое заявление.

Предоставляю всем желающим право безвозмездно издавать в России и за гра­ни­цей, по-русски и в переводах, а равно и ставить на сценах все те из моих сочине­ний, которые были написаны мною с 1881 года и напечатаны в XII томе моих полных сочинений издания 1886 года, и в XIII томе, изданном в нынеш­нем 1891 году, равно и все мои неизданные в России и могущие вновь появить­ся после нынешнего дня сочинения».

Лев Толстой. Письмо редакторам газет «Русские ведомости» и «Новое время». Ясная Поляна, 16 сентября 1891 года

Комментарий:

Толстой начал задумываться об отказе от лите­ратурной собственности еще в 1883 году, но не встретил тогда поддержки у жены. Без ее согласия писатель не решался на этот шаг. После нескольких безуспеш­ных попыток сделать заявление он наконец пишет в «Русские ведомости» и «Новое время» письмо, в котором отказывается от авторских прав на все написанное после 1881 года. Права на произведения, созданные до 1881 го­да, остаются у семьи. Сомнения по поводу повести «Смерть Ивана Ильича», которую писатель подарил жене Софье Андреевне в день ее именин в 1886 году, он все-таки разрешил в пользу оставления повести в общем пользовании.

Чехов против пассивности и нерешительности

«Я продал Марксу все — и прошедшее, и будущее, стал марксистом на всю жизнь. За каждые 20 листов уже напечатанной прозы я буду получать с него 5 тысяч; через 5 лет буду получать 7000 и т. д. — через каждые 5 лет прибавки, и, таким образом, когда мне будет 95 лет, я буду получать страшную уйму денег. За прошедшее я получу 75 тыс[яч]. Доход с пьес я вытор­говал себе и своим наследникам. <…> 25 тысяч уже тю-тю, а остальные 50 я получу не сразу, а в течение двух лет, так что не могу задать настоящий шик».

Антон Чехов. Из письма Ивану Орлову. Ялта, 22 февраля 1899 года

Комментарий:

В 1898 году Чехов вел затяжные переговоры о подготовке собрания сочинений с издате­лем Алексеем Сувориным, который проявлял «пассивность и нереши­тельность». В первые недели 1899 года писатель принял предложе­ние от друго­го издателя, Адольфа Маркса, и начал заниматься подготовкой своего собра­ния «Я продаю свои произведения Марксу на веч­ные времена. Идут переговоры. Получу день­ги — и поеду играть в рулетку. Справь­тесь, пожалуйста, в редакции „Начала“: про­дав Марксу свои сочинения, буду ли я иметь право называться марксистом?» (из письма Михаилу Меньшикову. Ялта, 27 января 1899 года).. Эта работа отнимала у писателя очень много моральных и физических сил: «Переписка носила характер неприятных объяснений, где Чехов был стра­даю­щей стороной» [Роскина Н. А.] Примечания // А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30 т. Письма в 12 т. Письма. Т. 8. М., 1980.. Однако выход в свет первых томов собрания имел ошелом­ляющий успех у читателей. В 1899 году Чехов уже жил в Ялте и строил там дачу.

Булгаков против рвачества

«Цель поездки за границу

Еду, чтобы привлечь к ответственности Захара Леонтьевича Каганского, объявив­шего за границей, что он якобы приобрел у меня права на „Дни Турбиных“, и на этом основании выпустившего пьесу на немецком языке, закрепившего за собой „права“ на Америку и т. д.

Каганский (и другие лица) полным темпом приступили к спекуляции моим литера­турным именем и поставили меня в тягост­ней­шее положение. В этом смысле мне необходимо быть в Берлине.

В Париж еду, чтобы вести переговоры с театром Mathurins (постановка „Дней Турбиных“), вести переговоры с Société des auteurs dramatiques, в которое я вступил.

Прошу отпустить со мной жену, которая будет при мне переводчиком. Без нее мне будет крайне трудно выполнить все мои дела (не говорю по-немецки ).

В Париже намерен изучать город, обдумать план постановки пьесы „Бег“, принятой ныне в Московский Художественный театр (действие V „Бега“ в Париже происходит).

Поездка не должна занять ни в коем случае более 2-х месяцев, после которых мне необходимо быть в Москве (постановка „Бега“).

Надеюсь, что мне не будет отказано в разрешении съездить по этим важным и добросовестно изложенным здесь делам.

<…>

P. S. Отказ в разрешении на поездку поставит меня в тяжелейшие условия для дальнейшей драматургической работы».

Михаил Булгаков. Из письма администра­тивному отделу Моссовета. Москва, 21 февраля 1928 года

Комментарий:

Захар Леонтьевич Каганский — издатель журнала «Россия», в котором в 1925 го­ду публиковались главы романа Булгакова «Белая гвардия». Писатель сдал заключи­тельную часть романа в срок, однако номер журнала не вышел и рукопись не была возвращена автору. Каганский вместе с договором на изда­ние «Белой гвардии» и несколькими рукописями Булгакова уехал за границу, и писатель будет до конца жизни, на протяжении последую­щих 15 лет, безуспешно бороться с Каганским за восста­нов­ление авторских прав на издание своих произведений за рубежом. Каган­ский выве­ден Булгаковым в «Театраль­ном романе» (1936) под именем Макара Рвацкого.

Мандельштам против репутационного ущерба

«Мне приходится выступать в непривычной для меня роли — отчитываться по обвине­нию в использовании чужого литературного материала. Дело идет о письме критика Горнфельда в № 328 „Красной Вечерней Газеты“ по поводу моей обработки старых переводов „Уленшпигеля“, заказанной мне издательством ЗиФ.

К столкновению с Горнфельдом меня привела дурная практика издательств, выпускающих в явочном порядке и анонимно десятки отредактированных и обработанных переводов, причем соглашение между издательством и пере­водчиком достигается неизменно задним числом.

Несмотря на это, считая себя морально ответственным перед това­рищем по переводной работе, я, по выходе книги, первый известил ничего не подозре­вав­шего Горнфельда и заявил, что отвечаю за его гонорар всем своим литера­тур­ным заработком.

Горнфельд об этом почему-то умалчивает.

Ответом его явилось письмо в редакцию „Красной Вечерней Газеты“.

Оставляя на совести Горнфельда тон и выпады его письма с попытками изобра­зить дело в уголовном разрезе и с упомина­ния­ми о „толчках“ и „шубах“, отвечу почтенному критику-рецензенту по существу.

Позволю себе заговорить с Горнфельдом на несколько неожиданном для него производственном языке: мой переводческий стаж — свыше 30 томов за 10 лет — дает мне на это право. У нас нищенская смета на перевоплощение тех колоссальных культурных ценностей, которые мы должны протолкнуть в читательскую массу. Переводы иностранных классиков по плечу лишь крупным художникам слова. Издатель­ства пока что не в состоянии их мобили­зовать. Мы вынуждены работать на кустар­ном станке и все-таки выпускаем тексты лучше прежних. Педантическая сверка с подлинником отступает здесь на задний план перед несравненно более важной культурной задачей — чтобы каждая фраза звучала по-русски и в согласии с духом подлинника. Нам важно, чтобы молодежь не путала Тиля Уленшпигеля с Вильгельмом Теллем, а книжникам-фарисеям — „безгреш­ная книга“ на полке и пустое место в умах и сердцах читателей. Поэтому я не смуща­юсь, если при перечис­лении частей характерного костюма вместо чулок и юбок в текст проскользнут чепцы, ничуть не обидные для Костера и как следует надетые на голову фламандки.

„А король Филипп пребывал в неизменной тоске и злобе. В бессильном честолюбии молил он Господа…“ (перевод Горнфельда). Неужели так говорит Костер? Не верю: канцелярское „пребывал в неизменной тоске“, славянское „Господь“, двойное построение на одном предлоге с мертвящим параллелиз­мом прилагательных. Послу­шайте так: „…между тем, король Филипп тосковал и злобствовал. Честолюбивый недоумок молился Богу…“ Два разно­устремлен­ных глагола („тоскует“ и „злоб­ствует“), один ударный эпитет („честолю­бивый“) и брошенная вскользь характе­ристика Филиппа („недоумок“). Строением фразы определяется строй мысли (пример мой). Моя правка, вернее ломка, Карякина, из которой возникла подавляющая масса текста (18 листов), заключалась не в механи­ческом лавировании между его текстом и текстом Горнфельда, а в созна­тель­ном оживлении почти каждой фразы.

Я много и долго боролся с условным пере­водческим языком. Он страшен, въедлив, уродлив и всегда заслоняет автора. Кашеобразный синтаксис, отсут­ствие ритма прозы, резиновый язык — все это не счи­тается у нас отсебятиной. <…> „Мохнатые ноги с раздвоенными копытцами“ — (о черте) — это нельзя, а „раздвоенные ноги“ — это можно, как поправляет меня даже Горн­фельд, стоящий на целую голову выше большин­ства переводчиков, но давший в своем Уленшпигеле слишком грузный текст.

Но неважно, плохо или хорошо исправил я старые переводы или создал новый текст по их канве. Неужели Горнфельд ни во что не ставит покой и нравствен­ные силы писателя, приехавшего к нему за 2000 верст для объяснений, чтобы загладить нелепую, досадную оплошность (свою и издательства). Неужели он хотел, чтобы мы стояли на радость мещан, как вцепившиеся друг другу в волосы торгаши? Как можно отде­лять „черную“ повседневную работу писа­теля от его жизненной задачи? Из случайной безалаберности делать черный „литератур­ный скандал“ в духе мелкотравчатых „понедельничных“ газет доброго старого времени?

Неужели я мог понадобиться Горнфельду, как пример литературного хищничества?

А теперь, когда извинения давно уже принесены, — отбросив всякое миндаль­ничанье, я, русский поэт и литератор, подъявший за 20 лет гору самостоятель­ного труда, спрашиваю литературного критика Горнфельда, как мог он уни­зиться до своей фразы о „шубе“? Мой ложный шаг — следо­вало настоять о том, чтобы издательство своевременно договорилось с переводчи­ками — и вина Горнфельда, извратившего в печати весь мой писательский облик — несоиз­меримы. Избранный им путь нецелесообразен и мелочен. В нем такое равно­душие к литератору и младшему современнику, такое пренебрежение к его труду, такое омертвение социальной и товарищеской связи, на которой держится литература, что становится страшно за писателя и человека.

Дурным порядкам и навыкам нужно свер­тывать шею, но это не значит, что писатели должны свертывать шею друг другу».

Осип Мандельштам. Письмо в редак­цию газеты «Вечерняя Москва».

<До 12 декабря 1928 года>