Кристина Сафонова / «Медуза»

10 февраля в Пензе вынесли приговоры семи фигурантам дела « ». Всех их признали виновными в создании террористической организации и приговорили к срокам от шести до 18 лет. Большинство подсудимых по делу говорили, что оно строится на показаниях, полученных сотрудниками ФСБ под пытками. Все их жалобы проигнорировали или отклонили. Дело «Сети» спровоцировало . С первого дня о невиновности молодых людей говорили и их родители, которые объединились в свою собственную «сеть». Шесть матерей рассказали «Медузе», как пережили арест и пытки своих сыновей, чтобы продолжать бороться с системой.

Светлана Пчелинцева

мать 27-летнего Дмитрия Пчелинцева, приговоренного к 18 годам колонии строгого режима

Что я почувствовала, когда услышала приговор? Пустота. Это мгновение, когда жизнь останавливается. Остановилась жизнь, и пустота, все, пропасть. Это первоначальное было впечатление, потом я понимаю, что я не одна. У меня есть Дима, которому я должна помогать, и Дима должен видеть мое нормальное, если можно так сказать, какое-то правильное к этому отношение. Мы все понимаем, что это работа наших властей, что все сфабриковано, все надумано, и сроки эти уже спланированы, просто чтобы жестоко наказать людей. Поэтому реакция у нас должна быть адекватной. Берешь себя в руки, смотришь на светлые разумные глаза своего сына и других ребят, приходишь в себя и не позволяешь себе раскисать. Говоришь себе, что ты обязана жить вопреки всему, бороться, искать силы и помогать своему сыну.

Когда Диму задержали, я думала, это что-то нелепое, разберутся. Это нереальные же вещи: где мой сын, а где терроризм? Это не укладывалось в голове, но видите, оказывается, все можно. Осознание [что никто ни в чем разбираться не будет] пришло в течение месяца-двух. У нас был адвокат, которому сотрудники ФСБ не давали встречаться с Димой наедине. Дима не мог делиться с ним никакой информацией. Адвокат присылал листы допросов, где Дима давал признательные показания. Они противоречили здравому смыслу. У меня шок, я читаю, реву, в голове все это не укладывается, а он каждый день новые пишет, дописывает. Адвокат нам говорит: «У вас такой сын интересный. Я ему говорю, не надо лишнее говорить, а он как из пулемета строчит, все выдает. Я его под столом толкаю, чтобы он себя не оговаривал, а он это делает». Мы раз прочитали это, два, я мужу говорю, что так не бывает. Даже если человек в чем-то виновен, он не будет каждый день это расписывать, будет стараться что-то скрыть. Когда Дима адвокату сказал: «Знаете, вы уходите, а ко мне приходят, выводят меня из камеры», — адвокат не понял, что происходит, и спросил, не склонен ли наш сын к фантазиям.

Все это время мы не получали информацию от сына: нам не приходили его письма, а ему — наши. Только один раз муж его увидел через забор у здания ФСБ, когда его привезли на допрос. Дима был в сопровождении сотрудников ФСБ, он крикнул: «Папа, ты не переживай. У меня все хорошо. Мы обо всем договорились, адвокат мне не нужен». Папа наш пришел домой и говорит, что не понимает: ладно, договорился с кем-то, но что значит не нужен адвокат? Все это сложилось, и мы решили поменять адвоката. Так мы узнали совершенно ужасные вещи.

Новый адвокат рассказал, что Диму пытали. Сказал, что это чудовищно, что он такого не встречал, но деваться нам некуда — мы должны это озвучивать. Он составил адвокатский опрос и нам в том числе передал. Я его не читала очень долго. Я начинала и не могла [дочитать], начинала и не могла. Это был февраль [2018 года], а прочитала я только в марте, когда готовилась к пресс-конференции. Я до этого знала по словам близких: муж мне что-то говорил, родственники. Потом я прочитала все сама. Это не просто ужасно. Это уничтожает, обессиливает и обезглавливает. Состояние, когда ты как мать ничего не можешь сделать для своего ребенка и осознаешь эту свою слабость, — это самое ужасное.

Все изменилось с задержанием Димы. Мы стали жить совершенно по-другому. Мы научились жить с этим, потому что нужно бороться, нужно быть здоровыми, иметь силы, улыбаться своему сыну и его поддерживать. У нас еще маленький ребенок — мы должны ее растить и воспитывать. Борьба — это, кстати, тоже занятие, которое помогает жить, честно говоря. Эта жизнь такая серая, несколько депрессивная, что ли. Без улыбок. Совершенно другая, но тоже жизнь. Это жизнь-борьба: ты борешься, упираешься в стены, нереальные отказы, видишь все необъективные вещи, убиваешься, встаешь и идешь дальше.

Увидеть сына в «аквариуме» — это ужасно. Ты понимаешь, что человек жив, но переживания такие, как будто его больше нет. Когда твой ребенок сидит и смотрит на тебя из этого «аквариума», иногда дышать не хочется. Хочется, чтобы все прекратилось. Но, к сожалению, эти желания не решают вопроса. Дышишь и живешь.

Когда мы объединились в родительскую «сеть», наши силы стали расти. Нам стало гораздо легче морально. Проблема-то одна у всех. Кто тебе еще может помочь и посочувствовать, кроме человека, который сам это испытывает? Мы общаемся с родителями большого количества политзаключенных. В Москве мы создали объединение «Матери против политических репрессий» — это условное название, там большое количество мам и жен, у кого мужей или детей преследуют по политически мотивированным делам. Это та сила, которая позволяет нам говорить о делах громче и дает нам больше шансов быть услышанными. Важно и то, что рядом люди, которые помогают нам: журналисты, правозащитники. Мы ощущаем реальную поддержку.

Самый главный мой мотиватор — мой сын. Кроме того, что он сам борец по натуре, он и нас заражает тем же самым, еще дарит тепло и надежду, улыбается, подсказывает, что нужно делать. Я не имею права [отчаиваться], у меня не возникает мысли, что я больше не смогу. Устаю я, злюсь и прочее, но у меня нет мыслей, что я не могу. Когда ты знаешь, что твой сын не виновен, это только мотивирует. Это огромная движущая сила, когда ты хочешь доказать, разобраться. Когда есть о чем говорить и есть за что бороться.

Нам нужна максимальная огласка. Хорошо, если это будет зарубежная пресса. Правильно, чтобы наши партнеры по внешней политике об этом знали. Чтобы они при встречах с нашим президентом, премьер-министром задавали вопросы о том, что происходит в России, почему такое количество политических дел и почему Россия пытает людей. Это дело практически первое, где весь суд ребята говорят о пытках. Я думаю, ни у кого уже нет сомнений, что это правда.

О каких пытках идет речь Фигурантов дела «Сети» суммарно приговорили к 86 годам колонии. Почитайте, как сотрудники ФСБ пытали их — и выбивали у них показания

Если существует какие-то мероприятия: митинги, пикеты, — на них нужно выходить (если они согласованные, если нет — это личное дело каждого). Все же наше государство видит солидарность, сопротивление, недовольство. Главное — не молчать. Еще очень важно, чтобы ребят поддерживали, писали им письма. Это их очень сильно поддерживает в четырех стенах. Когда человек чувствует, что он не один, что он за правое дело борется, это придает сил, духа, уверенности и вообще [создает] ощущение нужности. Конечно, мы их любим, но ощущать себя в изоляции от общества, когда от тебя все отвернулись и никому ты не интересен, я думаю, очень болезненно. Должно быть так, что о них не забыли.

Алла Куксова

мать 31-летнего Василия Куксова, приговоренного к девяти годам колонии общего режима

Страница Аллы Куксовой в Facebook

Я никак не ожидала таких сроков. Я очень надеялась, что оправдают, но честно говоря, не рассчитывала на это. Думала, хотя бы снизят эти сроки. Это было что-то. Сказать, что я почувствовала ужас и волосы дыбом встали, — это ничего не сказать. Это такие сроки! Ведь мы с мужем, с отцом Василия, родители возрастные. Не знаю, как мы все это переживем. Слава богу, пока мы здоровы, и я еще работаю, а вот отец уже на пенсии. Нам ничего не остается, кроме того, чтобы ждать сына, заботиться о нем, помогать ему. Вы знаете, у него очень много друзей. Многие специально приехали на суд, проникли в зал, кого-то даже не пустили, но человек десять, с которыми сын дружил с раннего детства, точно пришли. У него очень хорошие друзья.

Мы с самого начала были уверены, что сын наш не виноват ни в чем. Он получил, можно сказать, классическое воспитание. У нас семьи хорошие, без вредных привычек по многим коленам. Все знали нашу семью и Василия знали как порядочного, честного человека. Поэтому все отнеслись с пониманием, никто даже не сомневался, что он не виновен. Мы понимали, что это [обвинение в терроризме] серьезно и что с ФСБ шутки плохи. Но мы все равно рассчитывали на благоразумие, здравый смысл, что разберутся в этом деле. Мы каждый раз на судах по мере пресечения верили, что вот сейчас какое-то изменение будет. Каждый раз мы ждали и надеялись.

Никогда не думала, что такое случится с нами. Не знала, что вообще такое бывает. Чисто физически мы так же работаем, теми же делами занимаемся, но все равно в сердце, в душе постоянно мысль о сыне. Тем более с такой болезнью еще (в СИЗО Василию Куксову диагностировали «туберкулез первой стадии распада», — прим. «Медузы»). Это постоянный недосып ночами: проснешься и часами не можешь уснуть, думаешь, что там, как там будет дальше. Это очень тяжело, но что делать? Надо жить.

Держаться помогает то, что у меня сын единственный. Мы должны его дождаться, должны его встретить, должны помогать ему. Мы не должны расслабляться. Он нам сам говорит все время на заседаниях: «Если у вас все в порядке, и я выдержу». Мы считаем: если у него настрой позитивный, то и с нами все будет в порядке. Но я очень переживаю из-за того, что сын болен. Его там лечат. И судя по всему — я сегодня ходила к нашему местному фтизиатру — правильно лечат. Но у него тяжелая форма. Если бы он был на свободе, все было бы гораздо проще и безболезненнее. Все было бы очевидно: мы бы каждый день приходили [к нему], питание организовали. Это все-таки не свобода.

Свидания бывают два раза в неделю — один раз ходит его жена, один раз мы с мужем приезжаем. Встречаемся мы через стекло, в кабинке, по телефону. Всего на один час. Завтра (разговор с Аллой Сергеевной проходил 11 февраля, — прим. «Медузы») мы поедем к нему, я не знаю, как это будет. Потому что до приговора была надежда. Мы говорили, смеялись, плакали, вспоминали. А завтра я просто не представляю, какая встреча нам предстоит. Адвокаты говорят, что на апелляцию надежды нет никакой, но ее нужно пройти для кассации. А вот на кассацию надежда есть. Будем надеяться.

Никак нам помочь никто не может. Но поддержка моральная очень много дает. Мне даже сегодня звонили знакомые, когда узнали из СМИ о том, что случилось. Все, кто нас любят, кто нас знает, высказали слова поддержки. Я не представляла, что такое вообще может быть — когда не слышат. Адвокаты выложили на поверхность все доказательства невиновности — как это можно не услышать и не учесть? Это просто подлость. Это не по-человечески. Так поступить с молодыми людьми, которые такие умные, они проработали все с адвокатами, стали намного грамотнее, чем даже были до того. Они очень хорошие ребята все. Я ими восхищаюсь и горжусь.

Елена Самонина

мать 25-летнего Михаила Кулькова, приговоренного к 10 годам колонии строгого режима

Елена Самонина и ее муж Екатерина Малышева / «7×7»

Это столбняк. Мы понимали, что оправдан сын не будет в любом случае, но надеялись хоть на какое-то благоразумие, что хотя бы сроки снизят. Потому что нереально давать ни за что такие сроки. Но суд просто срисовал цифры у обвинения.

1 апреля [2017 года] в 12-м часу ночи к нам пришли с обыском два товарища в штатском, сказали, что наш сын наркотиками торгует. Я подумала, что это первоапрельская шутка. Это был шок. Миша как раз оформил ИП, получил на руки свидетельство, собирался открывать точку, у него мысли-то были другие. А тут его с Максимом [Иванкиным] задержали. Я вообще не понимала, что происходит. Это состояние ступора было, пока Мишу не привезли домой под домашний арест. Мы тогда на него еще наехали: как любой обыватель, мы не особо вникали в политику, веря, что у нас власть о народе заботится, что органы народ должны защищать, что просто так не сажают. Он у нас немножко замкнутый, старается особо не беспокоить. У нас принято, что делиться надо хорошим, а с плохим — справляться самостоятельно. Он тогда сказал, что так надо было. А перед оставил записку, что не хочет отвечать за то, чего не делал.

То, что он якобы террорист, мы вообще узнали только через год из интернета. 12 апреля мы прочитали статью в какой-то газете в интернете от 16 марта. У нас сначала было недоверие, мы связались с адвокатом, он был не в курсе. Следователь ему тоже сказал, что ничего не знает. Адвокат сделал официальный запрос — ему 18 апреля ответили, что буквально за день до этого дело было отдано в ФСБ, хотя статья вышла месяцем ранее. А 8 мая нас вызвал [следователь УФСБ по Пензенской области Валерий] Токарев и сказал, что у нас сын, оказывается, еще и террорист, что с другими «планировал спланировать» не знаю что.

Я бы не сказала, что жизнь сильно изменилась. Мы работаем как работали. Но морально очень тяжело. Каждый день встаешь с мыслью: что еще сделать, что вообще можно сделать? Какая надежда может быть в этой ситуации, при этом режиме, при таком состоянии правовой [системы] в стране, когда законы должны исполняться только простыми людьми, а для власть имущих законы не писаны. Нам в СИЗО открытым текстом говорят, что могут сделать с сыном все, что угодно, и ничего им за это не будет: «Жалуйтесь куда хотите, нам плевать». О чем вообще можно говорить?

Ребятам надо показать, что мы держимся, а это очень тяжело. В СИЗО на них постоянно давят, придираются, сажают в карцеры. И вообще ситуация безвыходная, просто безвыходная. Но мы будем бороться до победы, до освобождения. [Помогает] осознание того, что от нас зависят дети. Нужно одного ребенка вытаскивать и при этом держать себя в руках, чтобы второй ребенок не расстраивался и спокойно мог учиться. На него это тоже сильно влияет, он весь на нервах. А если с нами что-то случится, кто их будет поддерживать?

Сейчас нужна максимальная огласка. Я прекрасно понимаю, что пока это не коснется кого-то лично, он не шелохнется. У нас настолько народ запуган, настолько боится лишний шаг сделать. Все сидят и трясутся: «Лишь бы меня не коснулось, лишь бы меня не тронули», — власти добились своего. Взять нашу Пензу, тут никто и не знает даже [об этом деле]. Москва, Питер, другие крупные города больше знают о деле «Сети», чем Пенза. За границей больше знают о деле «Сети», чем Пенза. Даже в пикетах мы стояли сколько — люди проходят и в основной массе так зыркнут глазами, и скорее взгляд отводят: «Я ничего не вижу, я ничего не слышу», — как та мартышка.

Татьяна Чернова

мать 30-летнего Андрея Чернова, приговоренного к 14 годам колонии строгого режима

Когда мы ждали этого суда — 10 февраля, — я уже знала, что будет такая цифра, какую запросил [прокурор]. У меня была мысль, что у них все уже спланировано. С одной стороны, я понимала, что так будет. С другой — хотелось сказки. Этой сказки не произошло. Когда поняла, что сказки нет, образовалась пустота. Я даже не могу описать это состояние. Дочь моя сказала: «Плакать мы не могли — этого не должны были видеть ребята». Они не должны видеть, что родители расслабились, расклеились, потеряли силы. Я тогда думала, что надо собирать всю свою силу и продолжать борьбу, — это единственное, что приходило на ум, больше я просто ни о чем думать не могла. Просто так все оставить и не бороться за ребят — невозможно. Если опустить руки и не бороться — это разрушенные судьбы, и не только ребят. Это судьбы и наших семей, других наших детей.

С первых дней, когда это все произошло, мы даже не понимали почему, за что. Сын такой человек, который никогда не шел против закона. Да, ребята, как и вся молодежь, о чем-то думали, мечтали. У них у всех разные направленности. Андрей вообще по натуре очень добрый человек. Когда я встретилась со следователем, который сказал мне, что Андрей виноват, я ему единственное что ответила, — что я никогда не поверю в это. Я воспитала своего сына. Я получила медаль «Материнская доблесть» за воспитание своих детей. И я знаю своих детей.

Мой муж и дети, когда о чем-то узнавали, ставили меня в известность последней. Андрей тоже очень переживал, всегда спрашивал: «А как мама? Как она это все перенесла?» Когда узнаешь, что твоего сына избивали, первое для любой матери — это слезы, хочется выплакаться. А потом уже берешь себя в руки. Муж всегда не дает мне расслабиться. Слезами-то я этому не помогу.

В тот момент мы не знали, что есть правозащитники, кто они такие, что есть коллегии адвокатов, которые специализируются в том числе и на таких делах. Мы обыватели, жили долго в районном городке и никогда с таким не сталкивались. Мы вообще ничего не знали. От безысходности даже не описать, как чувствовали себя.

Кто может помочь в таких ситуациях Как найти хорошего адвоката?

На первом продлении я просто пошла в толпу. Я знала, что приехали правозащитники, я подошла, сказала: «Я мама такого-то. Помогите мне. Я не знаю чем и как, но помогите нам. Что нам надо делать в этой ситуации? Направьте нас». Это очень страшно, не хочу, чтобы кто-то из родителей испытал такое. Лев Александрович Пономарев сказал, что нам надо встретиться и поговорить. Первое, что он посоветовал, — объединить всех родителей. Я буквально за один вечер всех обзвонила. Ожидала всякое. Но с первого звонка мы стали родными, потому что это была такая боль, такое неведение. Мы встретились с Пчелинцевыми буквально через день. Как в дальнейшем сказала Света Пчелинцева: «Наши дети нашли нам родственников». Мы стали одной семьей: они все общие наши дети, до того родные. Мы стали вместе делить горе и радость, пишем друг другу, нам [так] легче. Сейчас, после суда, Лена, мама Армана, на какое-то время замолчала. Потом написала: «Я все равно читаю все, что вы пишете. Не могу ответить. Но понимаю, какие мы сильные, когда мы вместе». Так намного легче, друг друга поддержать, успокоить, направить вместе силы в нужное русло на борьбу.

Я вижу, с каким достоинством наши сыновья проходят это и как они держатся. Они все понимают, для чего они туда попали, всю показательность этого дела, чтобы устрашить других, чтобы им было это неповадно. Хотя они ничего и не делали. Наверное, чтобы потом другие придерживались только таких взглядов, которые навязывает наше правительство. Нельзя дальше замолчать об этом деле. Нужно, чтобы как можно больше людей знало и поддерживало нашу борьбу. Если мы сейчас замолчим, то ребята поедут.

Елена Стригина

мать 27-летнего Армана Сагынбаева, приговоренного к шести годам колонии общего режима

Самым страшным для меня было, когда я узнала [о задержании]. Потом, когда я узнала о том, что над ним издевались, пока везли в Пензу из Питера. То, что описано в адвокатском опросе… Там не все — там чувства, весь этот ужас не описан. Я как мать через себя это все пропустила, все эти ужасы. Когда я с ним была на свидании в ФСБ, он показал мне шрамы на руках, где провода привязывали. Рассказал (и то меня пощадил), как они издевались — морально и физически. Его били, электрический ток, заставляли все это заучивать. Он еще с температурой был. Вы знаете про , ему долго не давали лекарства. Он чуть не умер, им пришлось его практически реанимировать — это нигде не писалось, и я не говорила, потому что боялась навредить. Третий страшный момент — приговор. Я почувствовала выстрел в упор. Такая большая рана образовалась. Я понимала, что борьба с системой [идет], но надежда какая-то теплилась. В судебном заседании, как нам казалось, все рассыпается: ни одного довода [у обвинения], ничего не подтверждено. И такой приговор. С другой стороны, это, конечно, ожидаемо. Потому что не для этого их забрали, не для этого их пытали, чтобы [отпустить]. Думаю, приговоры были известны с самого начала.

Я поначалу сходила с ума, что уж говорить. Я похудела на десять килограммов, я не пила, не ела. Надо было осознать. Потом мы организовали родительскую «Сеть», друг друга поддерживали. Благодаря этому, может, как-то приняла эту ситуацию. Я понимала, что паника ни к чему хорошему не приведет. У меня еще сын 14-летний, тогда ему было 12. Надо ради него себя держать в руках, чтобы работу не потерять. Человеческий организм живучий, так сказать. Я пила антидепрессанты. Потом поняла, что мне нужно ездить на машине, и потихоньку с них слезла. Я никак, можно сказать, не справилась, я практически в том же состоянии. Просто сама себя поставила, что надо дальше жить.

Я [и до этого] была в курсе ситуации [в стране], читала про «болотное дело». Но у меня было потрясение, что это коснулось меня. Мы же как живем? Пока нас не касается — мы [закрываем глаза]. Я обозлилась на конкретную часть нашего общества, так сказать. Я обозлилась из-за того, что нас держат за быдло, за лохов. Я раньше понимала, что несправедливость происходит, но не была такой обозленной. А сейчас я обозлилась.

Это всю жизнь будет давить. Даже если надежда остается, что как-то можно это еще исправить, апелляции и все прочее. Но все равно то, что случилось, непоправимо. Ребят, даже если отпустят, это какую реабилитацию надо проводить, чтобы вернуть их в нормальное, жизнеспособное русло? Это останется на всю жизнь, как бы это все ни повернулось. Этот шрам, этот рубец.

Конечно, надежда остается. Как без нее-то дальше жить? Нужно, чтобы расширялся круг тех, кто осознает, где и как мы живем. Чтобы люди были более сознательные, не жили [по принципу] «моя хата с краю». Потому что мы в такой ситуации не последние. Я сегодня ехала в такси до СИЗО. Спрашивает [водитель], кто у меня там. Я объясняю, что в Пензе якобы террористов судят — на мальчиков ни в чем не повинных состряпали дело. «Значит, есть за что, коль состряпали, не может быть дыма без огня», — слышу. Нужно, чтобы таких людей было поменьше.

Елена Богатова

мать 23-летнего Ильи Шакурского, приговоренного к 16 годам колонии строгого режима

Когда все случилось — в 2017 году, — был такой страшный период. Я настолько была близка со своим сыном, он всегда был рядом со мной. Для меня он — друг, подруга, сын — все в одном лице. Мы много общаемся на разные темы. Он приезжает, например, из института, видит, что у меня настроение плохое, зовет в кино или в кафешку. Все время мне говорил, чтобы я дома не сидела, а то так ничего не увижу. Даже страйкбольные игры, которые ему вменяют в этом чудном обвинении, — если бы я себе купила форму, я бы тоже на них ходила. Правда, я их называю «Зарницей». Потому что в моей молодости мы тоже играли так: ходили в лес с ребятишками, палки у нас какие-то были, мальчишки что-то намешивали, мы бросали, это взрывалось.

Если были у меня задумки какие-то, я в первую очередь обсуждала их с Илюшей. А 18 октября [2017 года] его просто у меня забирают, я, опустошенная, сижу, смотрю на телефон и думаю: «Мне Илюше надо позвонить, спросить, что делать». Я осталась одна. Мне давали свидания с ним в ФСБ, я понимала, что это неправильно: и Илье там плохо, и мне плохо. Мы не знали [что делать]. Я думала только о том, чтобы его оставили живым. Я стала ходить в храм. Приду, падаю на колени, не знаю, что просить, как просить. Я просто упала и говорю: «Господи, вразуми меня. Я не понимаю, я не понимаю, что делать, от чего защищаться, я ничего не понимаю». С октября по февраль было такое непонятное состояние, непонятные действия, все больное, настолько страшное, ужасное.

В конце февраля мне позвонила Таня Чернова, мама Андрея Чернова. И я понимаю, что я уже не одна. Когда мы все родители встретились, мы поняли, что мы одна семья. Мы абсолютно посторонние люди, но мы понимаем, что мы родные. Потому что у нас забрали самое дорогое, что есть в этой жизни, — наших детей. С этого времени мне стало полегче, потому что я могла позвонить, написать родителям и с ними все обсудить. Нашим детям из-за того, что мы объединились, тоже намного проще стало.

Мы объединились уже после того, как повторно пытали Диму. Я долгое время не могла читать адвокатский опрос. Я понимала еще в ноябре, когда следователь давал встречаться с Ильей, что там происходит что-то ужасное. Нам не надо говорить что-то друг другу, мы просто посмотрим друга на друга и все понимаем. Но я не могла подумать даже, что его пытали током. Я думала, его избивают там, а лицо не трогают — я же его вижу только одетым. Про ток я даже представить не могла, но эта боль стояла у него в глазах.

Когда у него взяли первый адвокатский опрос, я не смогла его прочитать. Мне нужны были силы в тот момент, я боялась, что свалюсь и перестану быть помощником. Одно дело, когда ты предполагаешь, а другое — когда читаешь. Это настолько отражается на тебе, ты всю эту боль чувствуешь. Это, наверное, материнское чувство: болит у ребенка — и у тебя так же болит. Я и на сегодняшний день не знаю подробностей. Я не могу их до конца прочитать. Когда Илюша на суде об этом говорил, я просто — вот с холодным сердцем — отключалась. И вроде услышала, а вроде нет. Ужасно. Илюша, уже когда взрослый был, где-то задержится, я сразу переживаю, звоню: «Я все равно без тебя не усну». А он мне говорит: «Ты когда пуповину отрежешь?» Эта пуповина не отрезается вообще. Мы чувствуем друг друга, чувствуем настроение друг друга, боль друг друга. В том страшном ноябре я думала, что у меня болит, потому что его рядом нет. А сейчас понимаю, что у меня болело, потому что с ним это все происходило. Сна не было вообще никакого, как и у него там. И боль была настолько страшная.

Я была готова услышать [такой приговор]. До этого я была на свидании с Илюшей, мы с ним обсуждали все. Он сказал, что хорошо будет, если год-два сократят, — я ведь сама видела, как все было в суде. Восемь месяцев шли суды, я на каждом присутствовала. Думала, может, я что-то пропустила и мне хоть в суде объяснят, в чем он у меня виноват. Но я этого так и не услышала. Запрошенный прокурором срок меня сломал. Но после разговора с Илюшей я настроилась на эту цифру. Сначала Диме вручили 18 лет — у меня потекли слезы, мне очень обидно стало. Надежда была все равно, что весь этот беспредел закончится. И тут 18 лет. Я понимаю, что Илюше так же озвучат. Я голову поворачиваю — Илюша мне головой машет, что не надо. Я понимаю, что не должна ему показывать, что я сломилась.

Мама Димы Пчелинцева стояла со мной рядом, она меня одернула: «Мы сильные». Я вытерла слезы, подняла голову, посмотрела в глаза судьям, которые не поднимали своих глаз, сцепила кулаки и поняла, что да, я сильная, и мы все вместе, мы обязаны их победить, потому что там наши дети. Я не отдам им его, не отдам! Мы доведем все до конца, это все должно закончиться, и наши дети будут с нами.

Если мы сейчас замолчим, это все так и сойдет с рук. Огласки они боятся. Они уже показали, что боятся, когда люди выходят, боятся, когда люди большим количеством начинают говорить, писать о чем-то.

Записала Кристина Сафонова