Выбор профессии был совершен вопреки мечтам родителей сделать из меня биолога или медика. Для этого я была определена на учебу в одну из трех питерских престижных физико-математических школ. Там меня научили четко мыслить и четко излагать. Историю нам преподавал Лев Андреевич Киршнер. Импозантный вальяжный острослов, большой знаток своего предмета, он мог бы украсить кафедру любого вуза и даже истфака университета, но судьба распорядилась по-другому. В войну Киршнер попал в плен… Место школьного учителя стало высшей ступенькой его карьеры, а потом и судьбой. Обаяния Лев Андреевич был сумасшедшего, и я решила стать историком. Но этим самостоятельность выбора профессионального пути ограничилась. Далее очень многое определили родители.

Я закончила школу в 1966 году. Надо сказать, что тогда конкурс на истфак был сумасшедшим. Кроме того, именно в тот год выпускались одновременно два класса — 10-й и 11-й, то есть абитуриентов было в два раза больше. На вступительных экзаменах я написала сочинение о проблеме понятия «Родина» в советской поэзии на тройку. Может, оно действительно было так себе, не могу сказать, что там было что-то аполитичное или прозападное. В общем, я пару баллов не добрала, со мной случилась страшная истерика, и тогда в ход пошли связи родителей. В итоге удалось доказать, что сочинение я написала на четверку. Так, вопреки желанию родителей, но при их помощи, я поступила на исторический факультет.

В день поступления я пришла домой и радостно объявила, что буду изучать историю античности или историю США. Мама и папа посмотрели на меня очень скептически и спросили, где я собираюсь работать после окончания истфака? Я тогда мало, что соображала, но в школе работать как-то не хотелось. Отец сказал, что стоит пойти на кафедру истории КПСС, чтобы потом была возможность преподавать в вузе. В 1960–1980-х годах это был прекрасный вариант для гуманитарной карьеры. Тогда историю КПСС читали во всех институтах. И многие мечтали устроиться работать на кафедры истории партии. Правда, сегодня большинство людей моего возраста предпочитают рассказывать о своем диссидентском прошлом, а не об обычных практиках жизни в СССР. Мне всегда хочется спросить моих коллег-историков: если все это было так серьезно и вы все предвидели, почему вы до самого распада СССР дожили в благополучии?

В общем, под влиянием родителей я пошла на кафедру истории партии. Возглавлял кафедру тогда очень любопытный человек — Николай Арсеньевич Корнатовский, бывший красный кавалерист. Он был тяжело ранен в Туркестане и сильно повредил ногу. По факультету этот хромой, лысый и грузный дядька ходил, громко стуча палкой, но доброты он был потрясающей и большого интеллекта. Хотя сформировался этот историк не сразу. На рубеже 1920–1930-х годов он написал блестящую работу об обороне Петрограда, но первое ее издание грешило сталинистскими настроениями. Прозрение пришло после того, как в 1949 году Николая Арсеньевича посадили «за троцкизм». В общем, когда я начала учиться на истфаке, на кафедре истории партии процветали вполне демократические настроения: сказывалось влияние оттепели. Но моя кафедральная принадлежность вызывала дикий хохот у моих знакомых — в частности, у компании на истфаке, которая постоянно обитала в модном тогда кафетерии. Это было еще до появления знаменитого «Сайгона», мекки питерского андеграунда 1970-х годов. Помню завсегдатаев «злачного места» на истфаке, личностей незаурядных. Все они по тому времени фрондировали. Это было модно… Я же, послушная папина дочка, благодаря учебе на кафедре истории КПСС уже на втором курсе смогла пробиться работать в партийный архив. Там я стала заниматься комсомольскими материалами начала 1920-х годов. Это вылилось в стойкий интерес к проблеме значимости молодежи в историческом процессе, к тому, что теперь называют исторической ювенологией. Такого слова, как, впрочем, и концепций школы «Анналов» тогда я, конечно, не знала. Но это не слишком мешало. Ныне все из школы «Анналов» переведено; можно спокойно читать Фуко, Барта, Бодрийяра, но видны ли следы этой литературы в работах современных историков? Я, например, не часто с этим сталкиваюсь. Здесь важно другое — стремление к использованию социальной теории должно идти изнутри. И воспитать это стремление можно было и в условиях, как теперь принято говорить, «господства одной марксистско-ленинской философии».