Франция, о которой мы не знаем 3 января 2016, 10:21 Цей матеріал також доступний українською

Туристов во Франции в первую очередь тянет в Париж, а затем на юг, но я отправляюсь на север

Стоит кому‑нибудь рядом произнести слово Франция, и у вас на языке возникает чудесное воспоминание о вкусе красного вина и сыра бри. У вас сразу загорается в воображении разноцветными огнями вечерняя Эйфелева башня, за которой наползают на холмы Ардеша виноградники, а дальше уже виднеется Средиземное море с красными дорожками Канна.

“Да,— скажете вы гордо.— Мы знаем, что такое Франция. Мы любим Бордо, Камамбер, Эдит Пиаф, Эмиля Золя, Пастис и фуа-гра”. “Да,— скажу я.— Конечно, вы правы! Но это не вся Франция, а та, которую любят приезжие”.

Их всегда тянет в Париж, а потом дальше на юг, этих туристов. Их тянет вниз по глобусу Франции. А я последние годы часто прилетаю в Париж и карабкаюсь наверх, на север.

Тут, в Норд-па‑де-Кале, я знаю, что я во Франции. Знаю, но не вижу и не чувствую. Между этим регионом и остальной Францией пролегли несколько видимых и невидимых границ. Одна из них — ментальная. Тут живут “другие” французы. Их отличие уже долгие годы вызывает у одних “правильных” французов беспокойство, у других — подозрительность и снисхождение. Эти французы говорят на своем французском языке, который между собой называют шти. Чтобы их понимали французы из Парижа, они даже издали словарь своего “шти-французского”, словарь и учебник!

Когда один мой знакомый парижанин услышал, что я уже четыре раза ездил в Бетюн, а также посетил Вими, Аррас и Ланс, он посмотрел на меня так, словно хотел сказать: “Куда ты ездишь? Настоящая Франция ниже и южнее!” Но не сказал, только посмотрел. Удивленно и немного растерянно. А потом добавил, что сам там никогда не бывал и, наверное, никогда не будет.

Во всех кафе, в которые я заходил, клиенты чаще пили бельгийское пиво, чем кофе или вино

За углом направо от Норд-па‑де-Кале — настоящая Бельгия. Во всех кафе, в которые я заходил, клиенты чаще пили бельгийское пиво, чем кофе или вино. На каждом шагу здесь жуют картошку фри. Ее получают на улице в конусоподобных бумажных пакетах прямо из рук крупных, взрощенных на такой же картошке фри поваров, стоящих за передвижными прилавками-кухнями мобильных “королевских фритюрен”.

Здесь на каждом шагу — бельгийские вафли-галеты, дешевые и сытные. Здесь на каждом шагу польские фамилии и европейская история. Здесь не делают вино. Здесь словно затаили дыхание, задумавшись о прошлом и будущем. И еще здесь очень любят Америку, словно жива еще американская мечта среди жителей Северной Франции. То фасад дешевого кафе раскрасят в американский флаг, то неонового Дядю Сэма заставят рекламировать киоск с сосисками, то в меню обычные бутерброды назовут американскими сэндвичами.

Законы физики помогают менять пейзаж. Если в одном месте выкопать яму, а рядом оставить землю из этой ямы, то получится гора. Долина терриконов в Норд-па‑де-Кале — это французская Долина фараонов. Потомки создателей терриконов продолжают жить рядом с терриконами. И присматривают за ними, как за домашними питомцами. Ведь если за ними не присматривать — они одичают и потеряют свою правильную геометрию линий.

В Норд-па‑де-Кале нет “одичавших” терриконов. Они все на учете и в очереди на “переориентацию”. Один террикон уже стал всесезонной горкой для лыжного спуска, второй — центром парка, третий превращается в горку-виноградник.

Мы с приятелем-французом как‑то поднимались к этому винограднику. Под ногами осыпалась смесь угольной крошки и земли. Над виноградником — резервуар с водой для полива. Еще выше — просевшая вершина террикона, а из трещин до сих пор выходит дым. Поверхность кажется зыбкой и опасной. Но вид, открывающийся с вершины, заставляет забыть о дымящих внутренностях этой горы.

Перед вами открывается недавнее прошлое региона. Архитектура шахтерских сите — городков — проста и убедительна. Шахтеров много — у них много одинаковых домиков. Инженеров меньше — их домики побольше, вокруг них чуть больше пространства. Вся эта инфраструктура “пристроена” к земле надежно и надолго.

Сотни километров шахтных туннелей до сих пор пронизывают землю под ногами жителей региона. Вместо рек вода течет по каналам, вырытым для барж, которые за три дня могли доставить уголь жителям Парижа. И доставляли. И Париж сжигал в своих каминах сотни, тысячи тонн угля, удлиняя и расширяя шахтные туннели. А потом перестал. Движение барж замедлилось.

Мне бы хотелось представить себе эти же баржи, возвращающиеся из Парижа в Норд-па‑де-Кале с бочками вина. Но слово логистика тогда еще не существовало, да и бочки вина не являлись частью северного пейзажа Франции.

Да, здесь пьют пиво. Но как только виноград вызревает на терриконе, из него делают белое вино, которое можно пить, но нельзя продавать. В принципе, по французским законам делать вино в Северной Франции тоже не разрешается. Но запрет на продажу местного вина важнее запрета на его производство. Именно поэтому бочки с вином хранятся в подвале местной мэрии, а ключ мэр носит с собой. Именно мэр мне и открывал подвал, чтобы я смог сделать глоток этого редкостного напитка.

Этому вину уже дали имя — шарбоне. Шарбон — по‑французски уголь. Знаменитое шардоне оно напоминает только цветом. Угольного привкуса, конечно, в этом вине тоже нет. Но зато есть аромат Северной Франции, ее история, ее ландшафт, изрубленный битвами Первой мировой войны и изрезанный индустриализацией ХХ столетия.

Колонка опубликована в журнале Новое Время за 18 декабря 2015 года. Републикация полной версии текста запрещена