+ T -

Поделиться:





2 сентября этого года двадцатидвухлетний видеоблогер Руслан Соколовский был задержан по обвинению в разжигании ненависти и вражды, а также в нарушении прав на свободу совести и вероисповедание. Кировский районный суд Екатеринбурга принял решение о его аресте на время следствия. Он был арестован вскоре после того, как выложил в Сеть ролик с ловлей покемонов в православном храме, снабдив его антирелигиозными комментариями.

Тут я не мог не вспомнить о другом знаковом (по крайней мере, для меня) событии, произошедшем четыре с лишним года назад. Великим постом 2012 года в воскресенье Крестопоклонной недели по московским храмам было официально разослано некое письмо, которое надлежало зачитать вслух с амвонов, чтобы потом прихожане его могли подписать. Я уже не помню, кто к кому в этом послании обращался, да оно и неважно, я помню зловещую суть дела: письмо содержало просьбу от лица оскорбленных верующих как можно строже наказать участниц Pussy Riot. (Это было вскоре после выхода в сетевой свет их провокативного «перформанса» в храме Христа Спасителя.)

На момент того памятного воскресенья я уже почти четыре десятилетия сознательной жизни принадлежал к этой церкви, но ничего подобного раньше не видел и не слышал. (Я даже не уверен в том, что подобное было в истории церкви вообще.) Бывали на моей памяти всякие не слишком красивые вещи, но только не это. Верующие как кровожадная массовка, подстрекаемая начальством, которая скандирует, обращаясь к органам власти: «Распни их, распни как-нибудь побольнее!» — это за гранью моего ума и сердца. То воскресенье стало для меня экклесиогенной травмой, которая радикально изменила мое отношение к — как бы это сказать поточнее? — не к церкви как таковой (многозначное, богатое и многостороннее явление), а к церковной иерархии с их структурами и их «курсом», к тем, кто думает (надеюсь, это иллюзия), что церковью управляет. Раньше я верил, что иерархия открыта для живой жизни Духа, но после того воскресенья я с горечью сказал себе: «Диагноз: безнадежна».

Конечно, тогда в церкви раздавались разные голоса. Скажем, Лида Мониава написала открытое письмо к патриарху — быть может, наивное почти по-пионерски (в чем, думаю, и всегдашняя сила Лиды), но содержащее вполне здравые чувства, — с просьбой о милости. Реакцией было негодование на сочувствующих как на «предателей» — похоже, иерархам и многим просто верующим не нравится, когда кто-либо (а особенно девушки) призывает патриарха следовать Евангелию.

На самом деле между провокативными панк-феминистками и популярным среди подростков видеоблогером мало общего, однако им удалось вызвать ощущение угрозы, что повлекло за собой загадочную суровость органов правосудия (арест как меру пресечения, например), они стали вызовом для церкви. Случайно ли то, что и Pussy Riot, и Соколовский попали в камеры после посещения православных храмов?

Как я понимаю, в 2012 году на Крестопоклонной этот вызов обернулся катастрофой для церкви, к которой я принадлежу. Когда иерархи призывают верующих к «не забудем, не простим, накажем», какие-то возможности съеживаются и умирают.

«Всенародные осуждения» были в нашей недавней истории. После ареста некоторых врагов в 1930-х годах в стране устраивались повсеместные собрания коллективов заводов, столовых, театров, университетов, детских садов, где собравшиеся должны были горячо голосовать за строжайшее наказание подозреваемым (еще до суда!). В частности, так было после убийства Кирова (насколько понимаю, убит он был по распоряжению Сталина), о чем я не мог не вспомнить, читая о решении Кировского районного суда. Я имел честь знать одну пожилую женщину, отсидевшую сколько-то лет в лагерях из-за веры, Марию Витальевну Тепнину, которая однажды оказалась на таком собрании. Она рассказывала: «Я никогда политикой не интересовалась, но получилось так: я шла в институте по коридору, ничего не зная, не ведая об этих самых собраниях. И вдруг из одной аудитории выскочила как раз та самая девушка и кричит: "Чего ты тут гуляешь?! У нас собрание, митинг, а ты тут гуляешь!" И затащила меня в аудиторию. Там уже в самом разгаре был митинг, одна из девушек истерическим голосом выкрикивала: знаете, что было бы, если бы они совершили эту диверсию? — все на свете как будто бы погибло. Было очевидно задано голосовать за смертную казнь. Кричат: "Ну, как голосуем? Единогласно? Единогласно! Все". Я помню, какое у меня было состояние — казалось, мне дурно станет. Я слышу: "Единогласно!" — значит, я все-таки голосую "за". Они это не спрашивали, не говорили даже: поднимите руки. Единогласно и все. Что же делать? Мне пришлось подняться и заявить, что я за смертную казнь голосовать не буду. И тут такой вой, крик поднялся, и тут же постановили, что мне нет места в институте, что меня нужно исключить. После этого несколько раз собиралась ячейка, и однажды меня призывают на эту ячейку и говорят, что, конечно, с тобой говорить бесполезно, но если бы ты согласилась отказаться от своих взглядов (уже не говорили, чтобы подписаться за смертную казнь, а вообще от взглядов отказаться), мы бы тебе приставили человека, который бы тебя просветил и оставили бы в институте. Но я им сказала, что они совершенно правы, когда сказали, что "говорить с тобой бесполезно", это правда бесполезно. И меня благополучно из института исключили».

Надо было знать Марию Витальевну: никак не «борец за права человека» и не политик, она любила богослужения и стремилась жить тихо. Но тут она не смогла стать участником литургии ненависти, хотя это было смертельно опасно. Живая вера не позволила ей промолчать.

Эта история для меня как сильная притча о месте христианина, о месте церкви в общественной жизни. В отличие от многих моих современников, я думаю, что церковь должна подавать свой голос в публичном пространстве. Но она или несет в мир Евангелие, или несет чушь и мрак. Нетрудно догадаться, что меня в этих двух судебных историях — Pussy Riot и блогера — в первую очередь волнует именно церковь в мире. Она становится солью земли и светом мира только тогда, когда на этот мир непохожа и действует иной силой и властью.

Есть замечательный научный труд Родни Старка о происхождении христианства, где он пытается объяснить необычайный феномен роста этой не слишком удобной и совсем не «традиционной» для греко-римского общества религии. В первые три века своего существования христиане не могли оказывать влияние на суды или хотя бы защитить себя от гонений и местных погромов. И вот, с самого начала они действовали во внешнем мире так, что это поражало внешних наблюдателей. Скажем, во время эпидемии чумы в Асии (на территории нынешней Турции) все, кто мог, при начале поветрия покидали города вместе со своими домочадцами — так себя вел, среди прочих, и знаменитый (все медики чтут его имя) врач Гален. Христиане же — многие из которых относились к беднейшему населению и к классу рабов — оставались и ухаживали за больными. Кто-то при этом выживал, кто-то умирал. Но больше всего воображение современников поражал тот факт, что христиане заботились не только о своих единоверцах и родственниках, но и о совершенно чужих людях. По мнению Старка, именно подобное поведение было одним из важнейших факторов стремительного распространения христианства, так что, несмотря на упорные преследования со стороны римских властей, к началу четвертого века почти половину населения империи составляли христиане — и тут уже императоры перешли на сторону победителей.

Такова церковь в лучших ее проявлениях в мире. Когда же она обрела вес в обществе, то не только осуществляла дела милосердия, но, скажем, мирила князей, ввязавшихся в междоусобные конфликты. Или епископ имел право «печаловаться», просить у светских властей о снисхождении к тому, кто лишился их милости. Конечно, в истории церкви есть и другие, мрачные страницы, она не всегда была светом мира. И тут можно наблюдать одну постоянную закономерность: когда церковь стремилась обслуживать существующую власть, отказавшись от Евангелия, она обычно теряла уважение даже со стороны самой этой власти и становилась безобидной позолоченной декорацией, прикрывающей то, что хотят делать сильные этого мира.

На протяжении последней четверти века с лишним РПЦ пользовалась неслыханной свободой, а в начале перестройки ее также окружало великое и необъяснимое доверие со стороны верующих и неверующих. Крестопоклонное воскресенье 2012-го стало для меня знаком того, что иерархи сделали свой выбор и встали на сторону сильных. Это повлекло за собой утрату доверия людей — часто искренних людей, чувствительных к справедливости и этике. Хуже того, когда церковь становится похожей на мстительную и злопамятную корпорацию, призывающую давить врагов силой государства, она тоже передает миру определенную весть. Она говорит: «То, что мы вам возвещаем, — это красивые слова, но мы в них сами не слишком верим. Мы верим в силу».

Итак, Руслан Соколовский сидит в тюрьме, вдобавок (привет 1930-м годам, там тоже все враги народа были связаны с иностранными разведками) у него нашли «шпионскую ручку». Екатеринбургский митрополит Кирилл, который сначала выражал готовность «протянуть руку» арестованному, кажется, отступил в сторону. Его секретарь говорит: нам не стоит «давить на суд, чтобы показаться добренькими». Мне одному кажется, что это трагедия, упущенный шанс для церкви показать, что она остается церковью?

P. S. Пара оговорок. По техническим причинам я использовал слово «церковь» расплывчато — я сам к ней принадлежу и знаю, что она не сводится к тому, что можно прочесть в новостях, а многие чудесные вещи, происходящие на уровне приходов, вообще не достигают СМИ — так устроен медийный мир.

А еще замечу: я тут не давал никакой оценки деяниям и произведениям видеоблогера (как и панк-провокативным девушкам). Это было лишним для моих целей.