Что же мешает прочесть тексты Рамю как всего лишь истории о повседневной жизни швейцарских крестьян? Прежде всего, конечно, нарочитая мрачность. Светлые минуты (даже если они растягиваются почти на весь роман, как в «Небесной тверди»), как правило, существуют здесь только как едва прогретая солнечными лучами зыбкая поверхность горного озера, под которой медленно движется иная, смутная, почти ледяная жизнь. И от присутствия холода не защищают ни деревенские обычаи, ни церковь, ни прочные семейные узы. Характерным приемом Рамю оказывается вторжение в размеренную деревенскую жизнь непредвиденного события. Иногда это приход незнакомца или незнакомки (в романе «Царствование злого духа» в роли такого чужака выступает дьявол).

Здесь раз за разом приоткрывается темная изнанка жизни. И в сгущающемся гуле не так-то просто расслышать противоположную мысль, наиболее явно сформулированную Рамю в романе «Красота на земле»: «Мир вокруг был прекрасен, хотя иной раз и требовалось немало времени, чтобы понять это». Свет здесь никогда не гаснет до конца, сохраняя как минимум возможность дальнейшего угасания, но при этом нет никакой уверенности в том, что тление не обернется ослепительной вспышкой.

Рамю и рукопись романа «Красота на земле»

Эти нарочито простые сюжеты пронизаны онтологической проблематикой: герои могут думать, что сходятся или конфликтуют друг с другом, а на самом деле раз за разом сталкиваются не с обществом, а с миром. В предисловии В. Большакова к советскому изданию текстов Рамю было весьма точно сформулировано: все эти пряхи, кровельщики, пастушки, охотники, лодочники — все они ощущают, что их жизнь наполнена таинственным смыслом, который они не в состоянии выразить. Но дело вовсе не в том, что происходящее легко расколдовывается со стороны (скажем, образованным читателем) — нет, речь о смысле, который в принципе нельзя ухватить, что отнюдь не отменяет его грандиозности.

Стиль Рамю по-настоящему завораживает, в классическое рассказывание историй здесь врастает странный, рваный синтаксис. Такая же темнота окутывает героев Ласло Краснахоркаи или даже Антуана Володина — но с той разницей, что их романы написаны на полвека позже. Рамю, если, конечно, это выражение уместно, еще менее объясним. Здесь невозможно разобраться, в какой момент прочный, уверенный в себе роман XIX века заходит на территорию модернистских языковых экспериментов. Довольно странное чувство: сродни тем моментам, когда интонации и тембр голоса оказываются важнее значения произносимых слов. Или вернее — это прибавочное значение существенно влияет на смысл произносимого, приоткрывает его «вторую», куда менее ясную сторону. Литературный голос Рамю говорит нечто большее, чем нам поначалу слышится. Он всегда шире первоначального «сообщения». И еще этот голос словно бы никогда не контролирует полностью собственные интонации.