Знак «бесконечность»

Писательница и сценаристка Евгения Некрасова продолжает работать с тоскливой, вымученной реальностью, высвечивая в своих текстах сказочное и неявное. Так, проблематика ее прошлогоднего романа «Калечина-Малечина», в котором кухонная Кикимора содействует беспомощной Кате, перекликается с новым сборником рассказов «Сестромам. О тех, кто будет маяться»: сквозь слоистый, потрепанный быт вновь проступают страшные, неотвратимые чудеса, а застарелые травмы достигают физического воплощения.

Художественное пространство сборника — ледяная работящая Москва и ее серые, неприглядные окрестности — сконструировано по принципу «в зайце — утка, в утке — яйцо, в яйце — игла». Сюжеты Некрасовой сходу не раскусишь, ведь всякий, кто в них мелькает, не тот, кем кажется изначально. То ли пес сторожевой, то ли охранник автостоянки («Павлов»); то ли моложавая женщина, то ли старуха («Молодильные яблоки»); то ли пищащие котята, то ли блестящие рыбы («Пиратская песня») — зазор между живительным и бесчувственным, звериным и человеческим, мифическим и рациональным призрачен, неосязаем. Подвижный, изменчивый текст закручивается вокруг «сердечного, древнего, зубастого» — вокруг женского начала, пронизывающего все и вся, как, например, в рассказе «Лицо и головы»:

«Но, говорило женское, лицо матери — это и есть лицо жены, когда Костя узнал её в первый раз, это и есть лицо только что родившегося сына, а потом — внука. Что образ лица матери — это первая и единственная Костина легковушка, ещё новая, улыбающаяся ему у завода после пятилетней очереди».

Измаянный, натруженный женский «механизм» и его цикличные метаморфозы (взросление, насилие, рождение, секс, смерть), женское начало и его символы — то, что пристрастно исследует автор. Акцентируя внимание на телесном бытии и превращая происходящее в гротеск («Несчастливая Москва»), Некрасова «сшивает» потустороннее и земное и будто бы предлагает нам примерить болезненный опыт:

«Почувствовалось, что болит живот, и Нина вспомнила, что вчерашний день — реальность. Ей стало безнадёжно, но не из-за настоящести вчерашнего, а от того, что лежит она на животе, а значит на собственных кишках, которые теперь располагались снаружи. От этого так болело».

Найтись, начаться, выпорхнуть из «маленького, игрушечного адка» и расправить крылья, сродни чудо-птице, — один из ключевых мотивов этого сборника. Впрочем, приблизиться к «всесветной любви» и свободе смогут отнюдь не все. Так, «шагая из души», главная героиня рассказа «Сестромам» проваливается в безмерную пустоту, в которой нет места «сородственности» — кажется, главного условия для спасения в этом мире. Преодоление разрозненности и возвращение к «материнскому языку», к истокам (примечательно, что в сюжетах рассказов «Потаповы» и «Начало» вода знаменует некое возрождение) становятся будто бы «антидотом» любой из травм; долгожданной ремиссией для тех, кто обвит виной.

Настоянная на фольклорной традиции и повседневной неровной речи, проза Некрасовой представляет собой плотное, однородное «вещество». Подобно тому, как плетутся заговоры в повести «Присуха», писательница создает полотно текста: созвучные слова заполняют полости, вторят друг другу и усиливают гипнотический ритм, в котором живут герои.

«Настя — умница-продумка, сразу-после-школы-замужняя, шея-мужа, мать-сына, на хорошем счету на местной службе, нахмурилась и посоветовала Саше срочно родить от мужа. И взять, наконец, ипотеку. Про родинки — ничего не заметила родненькая».

Маята, заявленная в подзаголовке, ощущается как на уровне нарратива, так и на уровне языка: зацикленность и утомительные повторения преследуют каждого. Вот за очередным несчастьем поспевает пустота, за предсмертным состоянием — блаженный сон, за любовным томлением — жизнь, начало.

И так по кругу — до бесконечности.

Между двумя мирами

«Mater Studiorum» Владимира Аристова — полупрозрачный, «сновиденческий» роман, скроенный на стыке поэзии и прозы. Невесомый, тревожный сюжет разворачивается вокруг жизни философа и профессора Высших женских курсов, жаждущего «войти в одну реку трижды». Избегая завершенности, финала, главный герой примеряет на себя роль 28-летнего студента и осваивает существование в нескольких измерениях сразу. «Да, я ясно это видел в сознании. Можно добавить, — и в своей памяти. Но не в твердой — то есть окаменевшей, памяти, но в живой, постоянно обновляемой, пополняемой, но и воспроизводящей прежнее, — тем самым возрождающей постоянно саму себя — и тем живой — нашей памяти».

Блуждая во времени и пространстве, он пытается отыскать точку идеального и недостижимого предела — новое интегральное знание, способное переиначить «эпоху мужской культуры». Спасительная «женственность» воплощается в образе таинственной Iry, мелькающей то в отражении старинного зеркала, то в узких переулках университетского городка.

Певучий ритм, рифма света и тени, размытые очертания происходящего — зыбкий, метареалистический текст Аристова обращается к взаимодействию мира внутреннего и внешнего, и к их долгому, негромкому диалогу.

Горными тропами

Пронзительный роман журналистки и выпускницы литературной школы LitBand посвящен большой семье Савиевых — горских евреев, чье мировосприятие едва ли совпадает с актуальными представлениями о положении женщины. Так, «изолированное» патриархальное общество чтит особые законы: к примеру, у матери могут отнять первенца и передать его на воспитание бабушке и дедушке. В этом случае мать и дочь называют друг друга сестрами.

«А когда Шекер, дедейме, умерла, я сначала горевала, а на следующий день у Довида, старшего моего, девочка родилась. Я ее как увидела, сразу сказала:

«Вот мать моя!» А Довиду говорю: эту девочку я тебе не отдам, себе на воспитание возьму, она будет носить имя матери моей. А ты себе еще десять детей родишь».

Жизнь юной Шекер «запрограммирована» на годы вперед — тяжеловесный сценарий не подразумевает воссоединения с родителями, о котором она мечтает. К слову, нелегкой судьбой наделены все героини «Дедейме»: в сердцевину подробного, аутентичного бытописания Прюдон закладывает сюжеты о мучительном взрослении, столкновении с традицией и попытках быть ближе к самому главному человеку на земле — своей матери. Как кажется, в романе отсутствует движение времени, и смятая концовка только усиливает ощущение бесперспективности: местные обычаи неизменны из века в век, и голоса женщин, уловленные автором, словно бы тонут в солнечном шумном краю.

Тишь да гладь

«Записки» журналистки Юлии Говоровой, работающей в деревенском зоопарке близ Пушкинских гор, — то, что доктор прописал, если ритм города опостылел. Это медитативное, заземляющее повествование, сотканное из наблюдений, казусов и странствий, предполагает иные скорости: иначе не высмотреть ни следы у калитки, ни иголки в румяных яблоках, ни фазанье перышко… Текст Говоровой представляет собой нежную историю без начала и конца, герои которой непредсказуемы.

«Дороги зовут и ведут тебя куда-то. Прям чувствуешь, как от этого дорожного знака — покосившегося, название деревни написано краской от руки, и краска вся поистерлась, послезала, — исходит надежда, что ты сюда сейчас забредешь и повернешь».

Рассказывая о жизни «невиданных зверей» (от аиста Самсона до кенгуру Тайсона), Говорова предлагает взглянуть на природный мир с предельной внимательностью и лелеет всякий его узор. Так, ее острое зрение превращает обыденность и рутину в щедрый дар, по сравнению с которым любая тревога кажется незначительной мелочью.

Говорова Юлия. На неведомых дорожках. Записки из жизни небольшого деревенского зоопарка. — М.: Время, 2019. — 208 с.

Электронная версия материала, опубликованного в №9 журнала «Читаем вместе» за сентябрь 2019 года

Текст: Александра Гусева, книжный обозреватель

Фото: unsplash.com