Между жизнью и смертью. Военный врач, прошедший Дебальцево, рассказывает, как спасал жизни бойцов под обстрелами 26 февраля 2016, 20:30 Цей матеріал також доступний українською

Военный хирург Александр Данилюк вспоминает самые сложные операции на передовой, объясняет, что усиливает стрессы у демобилизованных бойцов и рассказывает, от чего, кроме вражеского оружия, калечатся и умирают военные на Донбассе

Александр Данилюк – военный медик из Ужгорода, на счету которого немало спасенных жизней украинских добровольцев. Он попал под третью волну мобилизации и оказался в медицинской роте 128-й бригады как старший ординатор операционно-перевязочного отделения. Данилюк работал в Счастье, Станице-Луганской, проводил сложнейшие операции в полевых укрытиях во время окружения Дебальцево.

В интервью НВ Данилюк рассказывает, как остался единственным хирургом на целую роту, вспоминает, как спасенные им раненые бойцы расстреливались целыми колоннами на выезде из Дебальцево и объясняет, как мирную жизнь подрывает психологическое состояние демобилизованных бойцов.

Опыт

1 сентября 2014-го мы въезжали в зону АТО на Луганщине, возле Счастья. Это мое первое место дислокации до 5 сентября. Там был полномасштабное наступление российской армии. Как раз перед тем случился Иловайский котел, наши войска были оттеснены. Мы остановились именно на этом рубеже, по реке Северский Донец. Было очень страшно. Очень.

Фото: Александр Данилюк via Facebook

Так было до вечера 5 сентября, пока действительно не заработало перемирие, хотя бы артиллерийское, потому что нас обстреливали не только со стороны Луганска, а и с территории РФ. А туда ответ давать было невозможно. Поэтому это было еще страшнее.

Где-то через неделю на ротацию шла группа, которая в том секторе провоевала почти полгода. Мы становились на их места, а их отпускали в короткий отпуск. Меня попросили прикрыть должность начмеда на десять дней. Так я стал временным исполняющим обязанности начмеда 128 бригады, превратилось из десяти дней на три месяца. То есть, в 25 лет мне пришлось управлять медицинским обеспечением на этом участке фронта в целом, а также быть единственным хирургом. Ведь всю нашу медроту распределили по разным подразделениям. Кое-кто еще был в тылу, кто – то- в районе Попасной. Основная часть была тогда здесь, в Станично-Луганском районе. Было достаточно трудно. Где-то через несколько дней появились и первые раненые, убитые, перемирие не соблюдалось.

Мне пришлось делать то, что я до этого не то, что не делал – я даже никогда в жизни не видел, как это делается

Почти сразу начали пролазить диверсионно-разведывательные группы. Были убиты первые наши солдаты, и появлялись раненые. Впервые в жизни мы столкнулись с организацией эвакуации с поля боя, то есть ни связи, ни координации, как таковой, настроено еще не было, но на всех этих вещах мы учились по горячим следам.

За две недели удалось получить машину для операций, потому, что у нас была, разбомбленная градами и стала непригодной для применения. Так у нас появилась новая операционная на колесах, с мини-госпиталем и с палатками. Это был нормальный медпункт, где можно было оказывать помощь. Наш базовый лагерь уже не подвергался обстрелам, поэтому я мог работать более-менее спокойно.

Серьезно раненых, которые нуждались в больших операций, мы отвозили в Счастье – тогда сотрудничали с врачами батальона Айдар, с местными медиками, которым огромная благодарность за работу. Из Станицы-Луганской до Счастья – 70 км. Но другого варианта не было, потому что Станично-Луганская больница была разбомблена, устраивать госпиталь там стало опасно.

Все раненые за те три месяца нашего там пребывания были спасены, они выжили. Но, к сожалению, были и погибшие.

В декабре нас заменила 17-я танковая бригада, но она пришла только с одним врачом. Нас было двое медиков, мы согласились на помощь – не пошли на ротацию, пробыли там до конца декабря. Тогда перемирие даже на артиллерию не работало. В ноябре и декабре уже били Градом, снова начали обстреливать с российской территории.

Потом меня ждал короткий новогодний отпуск продолжительностью в десять дней. И уже 4 января я попал в Дебальцево, где пробыл почти два месяца. В базовом лагере медицинской роты я стал единственным хирургом. Остальных разбросали по батальонам, анестезиологов – по блокпостам, что уже неправильно. Таких специалистов, которые могут и умеют оказывать квалифицированную медицинскую помощь, ставили заниматься работой на уровне санитара или фельдшера. И, даже, иногда дежурить на боевых позициях. Такие распоряжения делал начмед.

Дебальцево

В Дебальцево было такое, что работаешь круглосуточно: выезжаешь за раненым, забираешь его, стабилизируешь, оказываешь первую врачебную помощь в реанимобиле, довозишь до дебальцевской больницы. Или, как было потом, в больницу города Светлодар. Сбрасываешь с себя броник, оружие и прочее, и тут же становишься за операционный стол оперировать. Тогда заканчиваешь операцию, садишься в машину, снова возвращаешься к базовому лагерю. И тебя ночью еще ждут два "замечательных" часа – стоять и охранять свою же медроту на боевой позиции. Считаю, что привлекать медработников на такие дежурства – крайне неправильно.

Операция в тайнике под обстрелами, Дебальцево. Фото: Александр Данилюк via Facebook

Позже дебальцевская больница, далее – и светлодарска были разрушены российскими артобстрелами. Помню, мы как раз закончили операцию в светлодарской больнице. Благодаря помощи дебальцевских и местных хирургов и анестезиологов мы тогда работали на три зала. За ту ночь было 17 раненых – их всех успели прооперировать, стабилизировать и эвакуировать. И вот, проходит полтора или два часа, мы уже сели отдохнуть после тяжелой ночи, как вдруг – больница, центр Светлодара, сам Светлодар – все накрывает Градом. Больница была разрушена, операционная – разбита. Погибла местная медсестра, она получила тяжелые ранения, несовместимые с жизнью.

Оставался Артемовск – до него слишком большое расстояние, более 60 км от передовой. Но другого варианта уже не было, потому что все ближайшие больницы были разрушены. Мы тогда работали как эвакуаторы: врачи садились в реанимобиль, забирали людей с блокпостов или из точек пересечения, эвакуировали в артемовскую больницу. Сдавали местным и военным врачам, а они уже совместно работали. Так продолжалось до 9 февраля, пока российская армия не перекрыла нам так называемую дорогу жизни.

9 февраля 2015 года, собственно, началась наша окопная хирургия. Это такие моменты, которых не было, пожалуй, со времен Второй мировой войны. Впервые пришлось поднять скальпель в условиях вырытой в земле ямы. Это происходило в крыивке, в которой мы жили, где был бункер нашей медроты. То есть – выкопана яма, перекрыта брусьями из дерева, бетона, земли, шин. Она стала операционной и пунктом спасения наших защитников одновременно.

В тот момент я вообще отказался нести любое дежурство на боевой позиции. Во-первых, я остался в окружении практически единственным хирургом, другой был на кресте в Нацгвардии. У нас с ним не было координации и связи. Иногда я был очень перегружен. За то, что не выполнял приказ заступить на дежурство для охраны нашей землянки, обострялись отношения с начмедом. Но повлиять он уже не мог.

Только погрузили на технику раненых, в тот момент наш квадрат накрывался Градом

Мы с друзьями начали заниматься хирургией. Ассистировали мне наш водитель, Олег, и а также врач-нарколог Андрей. Хирургов больше не было, травматологов не было, нейрохирургов – тоже. Итак, мне пришлось заниматься всеми разделами хирургии и делать то, что я до этого не то, что не делал – я даже никогда в жизни не видел, как это делается.

Аппаратуры не было вообще, анестезиологи вручную проводили искусственное дыхание. Из инструментов у меня были скальпели, зажимы несколько штук, без ранорасширителей, без специальных игл, без шовного материала для внутренних органов. Мы выкручивались, не знаю, как. В последний день окружение у нас лекарств осталось еще на несколько часов. Оставалось еще достаточное количество обезболивающих, и то, они были разбиты осколками Града – надо было в ящике выбирать, что еще пригодно. Кроме того, у нас было перебито электричество, прекратилось теплоснабжение к нашим палаткам. От того лекарства начали перемерзать. Конечно, наши хирургические и реанимационные лекарства мы забрали в убежище. Но они быстро заканчивались.

Практически все прооперированные в землянке остались живыми. Но, к сожалению, на "большую землю" доехали не все. При попытках прорыва из окружения – когда эвакуировали раненых, их колонны часто обстреливали. Было много убитых.

В одной из таких колонн был мой побратим, фельдшер Вадим Свириденко. У него были не очень серьезные ранения, но довольно большая кровопотеря. Его состояние стабилизировали – прооперировали в условиях блиндажа. Во время выхода их колонна попала в засаду, ее подорвали на фугасе. Потом – еще несколько попыток прорыва, их заблокировали. В первую же ночь до утра дожил только Вадим. Еще две ночи он боролся за жизнь при 20-ти градусном морозе. Тогда попал в плен, пережил там издевательства. В Донецке его быстренько обменяли – сдали, как очень тяжелого. Он принял, но потерял все четыре конечности – ни рук, ни ног у него нет. Все остальные раненые с той колонны погибли – кто от ранений, кто от холода. До утра не дожил никто.

Таких неудачных эвакуаций было несколько. Когда мы грузили раненых, россияне прекрасно знали, где расположена наша медрота. Только погрузили на технику раненых, в тот момент наш квадрат накрывался Градом. Как я выжил? Это просто чудо.

Там мы подвергались сильным обстрелам – у наших водителей и санитаров при выезде, еще за два дня до окружения, например, выбило лобовое стекло. А наш экипаж ударная волна качнула так, что мы чуть не вылетели с трассы во время минометного обстрела. Дважды во время обстрелов мы выпрыгивали из машины. Тогда сказали, что больше на ней ехать на передовую не будем, ведь она не бронированная. Руководство бригады предоставило нам в распоряжение другой транспорт – МТЛБ. И мы называли его "гроб на гусеницах", так как уровень защиты этого броневика, как у бронежилета, от обычной пули защитит, а что-то больше не выдержит.

Как врач, я в том МТЛБ раненому не мог ничего сделать, кроме как гладить по голове и говорить: "Держись". Там не подключишь противошоковую терапию. Если перед тем ему не было возможности на месте боя наложить жгуты и ввести обезболивание, раненый мог не и не дожить до нашего приезда.

Не было предусмотрено, чтобы мы делали серьезные операции, серьезные вмешательства. Государство нас не обеспечило средствами для наркоза, для анестезии, для проведения операций. За те девять дней в окружении нам больше не довезли никаких лекарств. Возможно, боеприпасы и отправляли, но лекарств мы, как медики, уже не получали. Не получили, например, средств для наркоза, хотя было понятно, что мы выполняем нелегкие вещи: ампутации, сложные операции на конечностях, операции на лице, на головном мозге, шее, внутренних органах, но этого обеспечения не было. У нас было такое расположение, что даже дозвониться невозможно.

Как врач, я в том МТЛБ ничего раненому сделать, кроме как гладить по голове и говорить: "Держись", не мог

Тогда у бойцов падал боевой дух, потому что мы сидели в окружении уже несколько дней, дорогу так и не прорвали. Продолжали накапливаться ранены, каждая попытка прорыва с ними – это страшный риск. Два экипажа медиков из другой, дружественной нам медроти Нацгвардии были расстреляны вместе с ранеными вплотную. Им даже не сообщили, что трасса перекрыта оккупантом. На тот момент уже мы уже около двенадцати часов были в окружении. У русских ничего святого не было, они расстреливали медиков не меньше, чем спецназ.

Наша медрота тоже подвергалась обстрелу прямой наводкой не менее, как склад с боеприпасами. Насколько склады получали ударов, столько и наша медрота. Где-то на шестой день в нашу землянку было прямое попадание – прямо в нее влетел снаряд Града. Но она была очень качественно выстроенная нашими же медротовцами, поэтому выдержала. Конечно, древесина сломалась, была мощная ударная волна, но физически никто не пострадал. Так пришлось жить в окружении девять дней.

Было много погибших. К сожалению, все тела мы не смогли собрать – они были разбросаны по всему фронту. Во время прорыва колонна даже почти не останавливалась. Каждая твоя остановка – это прямая наводка для врага. И если раненые или погибшие лежали вокруг, мы не могли остановить машину и забрать их.

Потом была встреча в Артемовске, то есть, если по-новому, в Бахмуте. Счастливые лица живых собратьев.

Операции

Самая тяжелая и самая длинная в моей жизни операция и была в Станице-Луганской, летом прошлого года. Тогда нашего бойца ранили от грудной клетки до пяток. Больной без сознания, в геморрагическом шоке. Я думал, что оперирую живого трупа – просто делал это, потому что понимал, что должен. Там было очень серьезное повреждение печени с большой кровопотерей. Обе ноги были на джгутах. Снимая жгут, я увидел артериальное кровотечение бедренной артерии, большой дефект на самой концовке. Решили делать ампутацию. Но у меня было несколько секунд мысли, не рискнуть, попытаться уберечь конечность. Еще раз взглянув на то, какой молодой этот паренек, все же рискнул. Поставил искусственные протезы вместо сосудов – пластиковые, вырезанные из обычной трубки. Удалось восстановить кровообращение.

Данилюк был активным участником Евромайдана, где также занимался "полевой" хирургией. 2014 год. Фото: Александр Данилюк via Facebook

В общем, тот пациент пережил шесть операций за 12 часов, непрерывно находясь на операционном столе. Честно говоря, даже на жизнь прогнозов не было. Во время этих операций приезжали побратимы-коллеги из госпиталя нашего сектора для помощи нашей команде. Под утро приехал и сосудистый хирург, с которым мы поставили нормальный сосудистый протез. Затем больного в наркозе эвакуировали на реанимобиле, а затем – на вертолете в Харьков. Уже оттуда мне звонил врач, говорил, что хотят ампутировать конечность, потому что она нежизнеспособна. Я уговаривал его попробовать что-то еще. В результате, и конечность была спасена, и жизнь. Я увиделся с этим пареньком месяца через четыре – это было невероятно. Он просто шел мне на встречу, как обычный человек.

На операционном столе за время войны у меня дважды погибали люди – у них были крайне тяжелые ранения. Они поступали ко мне уже почти мертвыми, но я, все же, еще пытался что-то сделать. Это тоже было в Станице-Луганской.

Какая-то пьяная обезьяна взорвала гранату или застрелила собрата, или полезла на растяжки искать где-то водку. Алкоголь – это серьезная проблема нашей армии

Самая экстремальная операция происходила в дебальцевском окружении в блиндаже. Это фото, известно уже почти на всю Украину. Четырехчасовая операция на печени, на желудке, с переливанием той же крови, которая была у него в животе, обратно ему в вену.

Кроме того, что на войне ребята калечатся и погибают собственно от боевых ранений, есть и другие факторы. Алкоголь – это большая проблема. Когда нет боевых действий, когда более-менее соблюдают перемирие, у нас есть потери от алкоголя. Потому что какая-то пьяная обезьяна взорвала гранату или застрелила побратима, или полезла на растяжки искать где-то водку. Алкоголь – это серьезная проблема нашей армии. И с ней очень трудно бороться. В Счастье когда я разбил много бутылок с водкой прямо в бетонные урны. Я их всех предупреждал об этом, они не очень обижались. Хотя мне товарищи говорили, что они меня после такого убьют.

Встречались травмы и такого характера, как утонул во время плавания в водоемах, получил травмы в ДТП из-за плохих дорог и добитый транспорт – может отвалиться колесо и вылететь. Это травмы обычной будничной жизни.

Цифры

За время боев за Дебальцево у нас было телевидение, спутниковое телевидение стояла в медроте. Мы видели официальные сводки, когда говорили, что за сутки 6 погибших, 10 раненых. А я знаю, что вчера вывезли 9 погибших – только у нас. То есть, я понимал, что информация не совпадает.

Мы, как врачи, постоянно имеем работу с ранеными. Если боев нет, есть, например, все эти "аватары". Но такие потери – не боевые, соответственно, их не считают, то есть, не подают в сводки. Иногда бывает, что активисты знают о наличии раненых, а деталей не знают. Через это иногда взрываются такие мини-скандалы, будто неточная информация подается сверху. Но в самые тяжелые моменты бывает наоборот – потери не договаривают.

Ребята после войны имеют серьезные стрессы. Почти у каждого имеется посттравматическое стрессовое расстройство. Многие из них становятся зависимыми от алкоголя

Возможно, иногда приуменьшают цифры, чтобы не увеличивалось общественное напряжение. Когда мы были в дебальцівському окружении, матери, сестры тогда выходили на митинги. Мне рассказывали, что был общественный взрыв на фоне того, что нам нужно было вывести оттуда, что мы в окружении. Зато, Генштаб постоянно заявлял, что окружения нет.

90% всего нашего обеспечения на войне – волонтерское. Наркозы в медротах государственные не предусмотрены, поэтому, чтобы мочь оперировать, в последнее время некоторые наши бригады работали в местных больницах. Благодаря волонтерам, кроме как тогда, в окружении в Дебальцево, дефицита у нас никогда никакого не было. Даже больше, я работал с такими средствами, с такими лекарствами, с которыми не имел дела в мирной жизни, потому что пациент не в состоянии его купить. Аппаратуры в станично-луганскую районную больницу закупили на 500 тыс. грн., потом – еще на несколько сотен тысяч гривен силами волонтерских организаций из Киева и Харькова.

Лишь около 10% мы получали от государства. Государственные бюрократические механизмы заказа организации и поставок лекарств – очень тяжелые, даже на фронте. Уже сейчас мне звонила фармацевт с моей медроти. Сказала, что на мне висит еще на несколько тысяч гривен официальных лекарств, которые еще не списаны с меня. Я уже демобилизован, но, получается, что на мне висят лекарства, которые я получал в Станице-Луганской. Как это можно не списать? Я же их на фронте не продам, не сварю есть, и контрабандой в Луганск уже не отправлю. Не знаю, как это нужно организовывать, но точно не так, как есть сейчас.

Из-за подобного отношения государства ребята после войны имеют серьезные стрессы. Почти у каждого посттравматическое стрессовое расстройство. Многие из них становятся зависимыми от алкоголя. И это еще больше депрессирует людей, еще больше загоняет их в тупик безысходности, что потом у некоторых даже заканчивается суицидом. С ними никто не работает. Мне, возможно, пережить это было несколько легче, ибо я, как врач, и так постоянно работал на грани жизни и смерти. Но и у меня иногда бывает такой пик, когда просто хочется кричать. От бессилия, от того, что мы вернулись в мирную жизнь, а тут – как было, так и есть. Коррупция, и все это...

Уравновесить психологическое состояние помогают встречи с собратьями. Все, что мы пережили, нас объединяет и не дает нам опускать руки. Уже есть тысячи потерь, и если бы мы сейчас опустили руки, это был бы плевок на могилы павших за нашу державу. Поэтому мы не вправе останавливаться или сдаваться. Только вперед и только вместе.