Устойчивости путинского режима угрожают не экономические трудности, а несоответствие амбиций Путина его возможностям, пишет обозреватель The American Interest Керк Беннет

Во времена, пришедшие на смену тем, что начались после Холодной войны, место привычной креминологии заняла путинология, которую то восхваляют как незаменимый инструмент, то высмеивают как жалкую лженауку. То, что внимание все больше сосредоточивается на персоне Владимира Путина, не вполне уместно, но в значительной мере оправданно.

С одной стороны, как точно заметил Томас Грэм, для Запада существует не проблема Путина, а проблема России. Путин популярен в своей стране не из-за того, что он промыл населению мозги, а из-за того, что его идеи об униженной, но встающей с колен России находят резонанс. Путин отражает дух времени нынешней России, и даже если бы в 90-х годах он случайно попал под петербургский троллейбус, второй президент России, кто бы им ни был, без сомнения, придерживался бы тех же самых взглядов и делал бы примерно то же самое.

С другой стороны, в сегодняшней России есть один человек, который возвышается над всеми, единственная личность, чье мнение до такой степени влияет на политику, что высокопоставленный кремлевский чиновник приравнял Россию к Путину и Путина к России, и это не вызвало насмешек. И он имел в виду не знаменитого «коллективного Путина», состоящего из старших официальных лиц, олигархов и бюрократов, а конкретного человека из плоти и крови. Многие россияне искренне верят, что Крым у них когда-то украли, а Украина — искусственное образование. Но захватить Крым и запустить проект «Новороссии» решил один человек — Владимир Путин, — и другое лицо на его месте, даже разделяющее те же мнения и представления о перспективах, могло принять другое решение.

У этой «вертикали власти» с Путиным в качестве вершины есть некоторые бесспорные преимущества. Она дает Кремлю свободу действий — быстро принимать решения и смело претворять их в жизнь, не беспокоясь о неуправляемой законодательной власти, независимых судах и скептичных оппозиционных партиях. Не нужно тратить время на трудные поиски консенсуса между политическими силами — есть только один игрок, чье мнение что-то значит.

Скорость и блестящая тактика крымской операции и военной интервенции в Сирии, вызывающие у обозревателей чувства в диапазоне от ужаса до восхищения, а то и зависти, были бы немыслимы в любой стране Запада.

Но всемогущество — это еще не всеведение, и уничтожение всех прочих центров власти в России означает, что больше некому сказать королю, что он голый, или хотя бы высказать мнение, что он недостаточно одет. Никто пока не сказал, что Путин никогда не ошибается — даже в рамках его собственного политического выбора, не говоря уже о фундаментальных вопросах. Он, как и многие другие россияне, может до последнего вздоха верить, что Украина — не государство, а монстр Франкенштейна, сшитый из разнородных, не подходящих друг к другу кусков, многие из которых вырезаны из России, и что украинцы — это те же русские, только не понимающие этого или слишком упрямые, чтобы признать. Но десятки миллионов украинцев с этим не согласны, и любая российская политика, игнорирующая этот непреложный факт, обречена на провал. И решительное руководство нисколько не смягчит фиаско, обусловленное ошибочной политикой. Совсем наоборот, естественная для автократа склонность поднимать ставки и сохранять единожды выбранный курс только продлевает агонию.

Еще одну проблему, связанную с феноменом единоличного лидерства Путина, чаще замечают российские, чем иностранные наблюдатели. Российское государство превращается в пустотелую фигуру. Все привыкли ассоциировать Россию с сильным государством, и в те времена, когда функции государства в основном сводились к защите границ, сбору налогов и поддержанию некой видимости порядка внутри страны, такое представление вполне соответствовало действительности. Но у современного государства намного больше задач, и они более сложные — направлять развитие экономики, поддерживать занятость и экономический рост, способствовать просвещению народа, выполнять другие социальные функции.

Могущество страны, не говоря уже о ее благосостоянии, больше не определяется силой ее армии — нужно учитывать и работу ее предпринимателей, в том числе в инновационных областях, и привлекательность бизнес-климата, и достоинства образовательной системы.

В России есть могущественный автократ, олигархи мирового уровня и гипертрофированная бюрократия, но российское государство, с точки зрения современных стандартов, слабое, плохо работающее. Это можно проиллюстрировать, сравнив Россию с двумя современными государствами, которое редко рассматривают как ролевые модели.





В 2010–2011 годах в течение 589 дней в Бельгии не было сформированного правительства. Иностранных наблюдателей это отчасти озадачило, отчасти повеселило, бельгийцы относились к этому со своего рода циничным стоицизмом, но это почти никак не влияло на повседневную жизнь. Все службы, от почты до водопровода и канализации, работали в самом обычном режиме. Никто не попытался воспользоваться этим междуцарствием, чтобы вторгнуться в страну или вмешаться в ее внутренние дела, что, учитывая историю Бельгии, довольно существенно.

Бельгийский правительственный автопилот, немыслимый в России, — полная противоположность путинскому подходу, при котором верховный лидер контролирует едва ли не все сферы вручную. Возникает вопрос, где гражданам лучше живется — в стране с решительным и отважным руководителем, лично управляющим всем, или там, где бюрократия в значительной степени работает автономно. Первое, возможно, — захватывающий во многих отношениях опыт, но во втором случае люди с большей вероятностью получат свои пенсии вовремя и в целом будут вести более обеспеченную и достойную жизнь.

В катастрофе польского правительственного самолета под Смоленском 10 апреля 2010 года погибли 96 человек, в том числе президент Лех Качиньский, высокопоставленные члены правительства и парламента, военачальники; руководство страны было почти обезглавлено. Но не успела Польша оправиться от шока, как на опустевшие позиции согласно правилам преемственности выдвинулись новые ряды руководителей, постоянных или временно замещающих должности; все прошло без каких-либо затруднений. Не было никаких конфликтов, соперничества, вызовов конституционному порядку, никакого чрезвычайного положения и танков на улицах. Национальная трагедия не превратилась в национальный кризис, и причина этого — здоровые и прочные государственные институты, что особенно примечательно, потому что институты посткоммунистической Польши устарели в среднем на одно поколение.

И опять же трудно представить такой спокойный, упорядоченный исход в России.

Как показала президентская интерлюдия в исполнении Медведева, власть в России принадлежит персоне, а не должности, и ее мирный переход в катастрофических обстоятельствах ничем не гарантирован.

Опустошение угрожает не только российскому государству, но и экономике, которую из-за единоличного правления поражает коррозия. Как указал в недавней статье о спаде в России Вячеслав Иноземцев, «страна фактически принадлежит российской элите, но она не может официально оформить ее как свою собственность; следовательно, ее главная цель в том, чтобы разграбить национальное богатство, а не в том, чтобы его увеличить. В таком клептократическом обществе любая попытка повторить что-то новое кажется контрпродуктивной».

И, наконец, вот еще один аспект путинской модели руководства, ключевой для устойчивости режима. На Западе иногда интересуются, насколько Москва верит своей собственной пропаганде. Ответ зависит от того, какая пропаганда имеется в виду. Когда Кремль утверждает, что россиянам грозит смертельная опасность от банд украинских фашистов, или плетет бесконечную паутину конспирологических объяснений гибели малайзийского «Боинга», он занимается намеренной дезинформацией, в одном случае, готовя почву для интервенции, в другом — пытаясь отвести от себя последствия трагической и позорной ошибки. Это чисто тактическая пропаганда; обычные россияне могут принимать все это как факты, — на то она, собственно, и рассчитана, — но руководство определенно лучше осведомлено.

Совсем иначе обстоит дело с официальной российской концепцией загнивающего Запада. Я убежден, что российские руководители искренне верят, что Запад — это повапленный гроб, что это изнеженная праздная цивилизация, не идущая ни в какое сравнение с героической и целеустремленной Россией. Несмотря на материальное преимущество Запада, пассионарность россиян все превзойдет.

Тем не менее, несмотря на общее ощущение апатичного вырождения Запада, есть одна область, в которой Запад проявляет исключительную энергичность и необычайную целеустремленность. Это воображаемый институт, который в России прозвали «Вашингтонский обком». Использование советского термина несет оттенки догматизма, фанатизма и интриганства. «Вашингтонский обком» — виртуальный коллектив, состоящий из политиков и политтехнологов, которые семь дней в неделю и двадцать четыре часа в сутки целеустремленно выполняют единственную задачу — мешают России жить. Хотя солнце Запада клонится к закату, империалисты с мрачной решимостью из последних сил, уже оставляющих их умирающий мир, пытаются помешать появлению более достойной евразийской цивилизации.

Это восприятие Запада — фильтр, с помощью которого Кремль анализирует его действия и мотивацию. Вот это, если хотите, и есть «пропаганда, которой они верят». Привлекательность этого предположения в том, что с его помощью можно объяснить и систематизировать огромное количество разнородных и кажущихся необъяснимыми явлений, как внутри России, так и за рубежом. В разных частях постсоветского пространства разразились «цветные революции»? Причина не в местных условиях, а в заговорах, спланированных в Госдепе. Демонстранты вышли на улицы российских городов, протестуя против фальсификации выборов? Они действуют по сигналу Хиллари Клинтон. Кстати, раз уж о ней вспомнили, разве она не упрекнула однажды Москву в попытках воссоздать Советский Союз? Евразийская интеграция затормозилась явно из-за того, что США изо всех сил стараются ее заблокировать. Обрушились цены на углеводороды? Опять же виноваты американцы с их сланцевой нефтью.

И что же после всего этого можно сказать о стабильности путинской России? Можем ли мы взвесить все факторы, проследить траекторию и предсказать исход? Увы, нет — нам не узнать ни день, ни час. Не существует списка индикаторов, по которым можно определить, благополучно ли страна пройдет сквозь бурю и грозит ли ей катастрофа.

На пути к разрушению, возможно, нет точки невозврата. Но даже если она существует, ее не так просто распознать, и, вероятно, ни один наблюдатель, ни российский, ни иностранный, даже не заметит, когда она будет пройдена.

Можно напомнить старую фразу о разрушении Австро-Венгерской империи: ситуация «безнадежна, но не так уж серьезна». Примерно через год после начала нынешнего кризиса Путин заявил, что ситуация «непростая, но не критическая». Скрытая опасность для России в том, что в определенном ключевом смысле ситуация может оказаться критической, прежде чем станет ощутимо тяжелой. Легко с уверенностью говорить о том, что уже случилось; из 2024 года можно будет оглянуться на наши дни, и, вероятно, Крым, Новороссия и циклическое падение цен на энергоносители покажутся лишь мелкими препятствиями на пути к славе России. Или же мы тогда увидим, что они оказались оборванными нитями, из-за которых в конце концов расползлась вся ткань.

Сегодня я рискнул бы предположить вот что: в краткосрочной перспективе развал режима Путина маловероятен, но перед ним стоит тяжелая дилемма, которая делает его выживание в среднесрочной перспективе проблематичным.

Стимулирование экономического роста с помощью высвобождения предпринимательского потенциала России потребует в значительной степени демонтажа вертикали власти, децентрализации и рассредоточения власти, отказа государства от монопольного контроля над экономическими ресурсами. Такой подход приведет к появлению новых центров власти в стране и, в конечном счете, исполнительная власть может выскользнуть из рук Путина.

Если же стимулировать рост за счет крупных государственных субсидий, это не создаст таких политических рисков, но тогда Россия быстро растратит свои валютные резервы, и все, чего она добьется, — быстрый взлет объема экономики, который нечем будет поддержать.





Наконец, Россия еще какое-то время может хромать с переформированной экономикой, но только в том случае, если Кремль смирится с анемичным ростом. Москва может питать иллюзии, будто следующий сырьевой бум приведет к повторению такого же роста, как в два первых президентских срока Путина, но два года стагнации — 2012–2014 — на фоне высоких цен на нефть должны умерить эти надежды. Если Кремль боится политического риска, который влекут системные реформы, — а риск действительно вполне реальный, — то ему придется смириться с тем, что Россия будет медленно сползать на дно списка глобальных экономических сил.

Чтобы провести Россию непосредственно сквозь кризис, Кремль выбрал стратегию полной мобилизации государства и общества; он включает в экономическую систему страны аннексированный Крым, продолжает давление на Киев и сопротивление Западу. Сейчас Россия переживает третий год этой мобилизации и, как недавно заметил Максим Трудолюбов, «возможности Москвы стали иссякать как раз тогда, когда другие начали реагировать на агрессивное поведение России». Представьте себе спортсмена, из последних сил напрягающего все сухожилия, когда его соперник еще даже не вспотел. Конечно, Запад может решить просто не вмешиваться и отказаться даже от тех умеренных санкций, которые действуют сейчас. Иначе же Россия, со сбившимся дыханием совершающая финишный рывок, может обнаружить, что это был всего лишь первый отрезок марафона.

Более того, возможности патриотической мобилизации населения не беспредельны. Советский Союз распался не из-за того, что россияне были недостаточно патриотичны или неспособны к самоотверженным действиям. Помнящие страшную войну и убежденные в воинственных намерениях Запада россияне готовы были вынести серьезные материальные лишения, если это, по их мнению, могло сохранить мир. Но бесконечные проповеди советского государства не могли заставить людей прекратить разворовывать государственную собственность, создать экономические стимулы для лучшей трудовой дисциплины (не говоря уже об инновациях) или же, наконец, убедить россиян в том, что их интернациональный долг — подержать борьбу рабочих и крестьян Афганистана против империалистической агрессии. Подобным же образом нынешняя кремлевская кампания патриотической мобилизации не может остановить хищническое извлечение прибыли олигархами, создать динамичный, предприимчивый бизнес и примирить с Россией соседей по постсоветскому пространству, которых политика Москвы заставила отвернуться от нее. Принцип «работай чуть усерднее, кради чуть меньше» всех проблем не решает.

Проблема не в том, что Путину нужно «подкупить» россиян высокими темпами роста, чтобы безнадежно цепляться за власть. Жители России, которые помнят куда большие лишения, вряд ли отвернутся от него только из-за умеренного экономического спада или затянувшегося периода замедленного роста. В любом случае у него такой запас популярности, что он может пережить значительный удар, не оказавшись в зоне реального политического риска.

Затруднительное положение Путина связано скорее с тем, что при хронически стагнирующей экономике он не может надеяться на реализацию своего представления о России как центре могущественной интегрированной Евразии и тем самым утвердить себя в качестве одного из главных действующих лиц многополярного мира XXI века. Непреклонное движение постсоветских соседей в сторону от прежней имперской метрополии ускоряется по мере того, как у России заканчиваются ресурсы, необходимые, чтобы привлечь, принудить или подкупить их (что касается последнего, очень похоже, что Москва, что бы она сама ни думала, не столько покупает лояльность своих клиентов, сколько берет ее напрокат).

Именно крах этих представлений о величии и могуществе России, а не посредственные экономические результаты сами по себе, может разрушить идеологический фундамент, на котором основана поддержка путинской власти.

И самые дерзкие попытки Кремля обратить центробежные тенденции в ближнем зарубежье — вторжения в Грузию и Украину — только ускорили их.

Таким образом, в значительной мере проблема сводится к субъективному фактору — личности Владимира Путина. Он единственная инстанция, определяющая политику страны — и, возможно, ее судьбу, — и перед ним задача, сопоставимая с квадратурой круга: что делать, если амбиции не соответствуют возможностям? Что он сделает — просто задраит люки на время продолжающегося шторма, дожидаясь хорошей погоды, чтобы возобновить триумфальное движение вперед? Или выберет ту или иную программу стимуляции российской экономики, поиграет с экономическими реформами без какого-либо существенного результата, а может быть, вовсе отвергнет реформы? Заставят ли его нетерпение и недовольство медленным и нетвердым шагом на пути к возрождению России переступить черту? Или он ради самосохранения согласится с второстепенным местом России в мире, соответствующим реальным ресурсам страны и ее настоящему, а не мифическому уровню привлекательности для евразийских соседей?

Заменяя многих своих давних соратников лояльными ничтожествами, Путин рискует оказаться в эхо-камере, где он никогда не услышит мнение или мысль, не совпадающие с его собственными. Он вряд ли безрассуден, но уже доказал, что не боится риска. Более того, его представление о событиях и о возможностях России сформировано его происхождением, воспитанием и мировоззрением. Поэтому возможность существенного просчета значительна. Путин со своей вертикалью власти сделал себя звеном, выход которого из строя приведет к отказу всей системы, и в то же время можно, пользуясь выражением Ангелы Меркель, сказать, что он живет в своем собственном «русском мире». Эта комбинация не сулит ничего хорошего системе, которую он создал.