umbloo



«В Монтевидео мы прожили еще две недели. Познакомившись во многих домах, мы несколько присмотрелись и к обществу. Во всяком доме было почему-то много девиц, и молодых, и старых. Детей не впускали в гостиную, и дочки входили только тогда уже, когда являлась маменька. Про маменек можно было сказать, что они были когда-то красавицами, и что в них в сильной степени развито стремление собирать вокруг себя молодых людей, давая, однако, при этом разные мудрые наставления дочкам. Девушка смело идет навстречу желающему проводить с нею время; в сентиментальных: и разговорах она будет разыгрывать роль Инессы, говорить о любви, вышивать на память закладки; с ним, одним танцевать, открыто показывать, кем занята, и при этом останется такою же целомудренною, как и наша; девица, пугающаяся одного смелого взгляда и самого далекого намека. Девицы здешние очень живы, сильно жестикулируют, хватают за руки, глазами делают телеграфические знаки, которые приводят одних в отчаяние, других возносят на седьмое небо; говорят громко, конфеты едят без совести, пьют вино и все-таки остаются милыми, a главное хорошенькими. Если есть на вечере танцы, то на подносе, полном конфет, воткнут флаг той нации, которая в настоящем случае фигурирует. Кто попроворнее, тот завладевает этим флагом и передает его или своей царице, или царице бала. Из-за флага бывают даже сцены, a так как испанская барышня за словом в карман не пойдет, то сцены бывают шумные. Половина конфет бывает непременно с хлопушками, так что пo всем углам раздается трескотня, и этими хлопушками бомбардируют девиц, которые иногда сдаются вслед за бомбардировкой, не дожидаясь и штурма; всяко бывает! На домашних вечерах играют в колечко, передают друг другу зажженную бумагу, короче сказать, делают все то, что происходит в семействе какого-нибудь Сквозника-Дмухановского, когда у него соберутся дочери судьи, и Земляники, и Добчинские с Бобчинскими.



«Vous faites la cour à ma negresse [Вы ухаживаете за моей негритянкой]», — иронически-добродушно говорил мне хозяин, между прочим забравший себе почему-то в голову, что я великий знаток в винах и не прочь выпить; в силу этого он отзывал меня регулярно каждые пять минут чего-нибудь отведать, или рейнвейну, или какого-то допотопного хересу. Налив с осторожностью две рюмки, становились мы друг против друга, отпивали по глотку и, давая губам вид оника, втягивали в себя и тихо выпускали воздух; этому маневру он меня выучил, для вернейшей оценки достоинства вина. […]

Перед нашим уходом из Монтевидео меня перевели на корвет «Новик». Клипер «Пластун», на котором мы обошли почти весь свет, оставил я только-что приподнявшимся с одра болезни, после килевки, в ожидании принятия вынутых котлов. После тесноты клипера, корвет показался мне Грет-Истерном: так было на нем просторно, свободно, комфортабельно. Еще яснее увидел я эту разницу, когда пришлось вытерпеть четырехдневный памперо. На корвете, во время самых сильных порывов и ударов воли, можно было гулять по сухой палубе и любоваться на бушующее море, как из окна городской квартиры; на клипере же пришлось бы дня четыре просидеть закупоренными, время от времени получать на голову холодные души морской воды, проникавшей даже сквозь законопаченные люки, и дышать спертым воздухом с примесью трюмного запаха. […] Как влюбленный муж забывает и прощает капризы жены, когда видит ее в хорошем расположении духа, так и мы прощали все нашему клиперу, и уже из одного этого сравнения можно заключить, что первые мои впечатления на корвете не набрасывали тени на клипер. Если продолжать метафору, то корвет пришлось бы сравнить с женою положительною, толковою, с характером ровным и неизменным: она и дом ведет аккуратно, и в свете бывает, где держит себя прилично и с тактом; платья свои она не часто меняет, как и корвет свои паруса; между тем как клипер то одно примерит, то другое и никак не может остановиться на чем-нибудь одном.



Мы вышли из Монтевидео, 8 мая, рано утром, вместе с корветом «Рында», на котором развевался брейд-вымпел отрядного начальника. […] Шторм, продолжавшийся сутки, совершенно изменил наш маршрут: треснула передняя мачта, a с таким повреждением дальше идти было опасно. Стихнувшие бури дала нам возможность укутать и забинтовать больную, наложив на нее бесчисленное множество шкал и найтовов. Решено было идти на Екатерину [Санта-Катарину], a если и там не найдем средства к скорому исправлению, то в Рио-де-Жанейро, a оттуда в Бахию [она же Баия]; «Рында» же пошел прежним путем на Елену. […] Погода стихала, как будто нарочно для того, чтобы дать нам время проститься, a к вечеру задул снова шторм, попутный для «Рынды» и противный для нас; он продолжался четверо суток: это был настоящий памперо! Сломанная мачта была так упутана, что выдержала борьбу с страшным врагом. […] За штормом последовало несколько тихих и светлых дней; легкий ветерок понемногу подвигал нас к Екатерине. 23 мая, с утра, увидели мы берег острова, который обогнули с восточной стороны, чтобы с севера войти в пролив, отделяющий Екатерину от материка Южной Америки. Остров представлял несколько разделенных долинами возвышенностей, по которым росли леса; местами возвышения эти представляли скалистые и песчаные откосы, местами виднелись на них вырубленные поляны. Войдя в пролив, мы видели берега и острова, и материка; последний был так близко, что можно было ясно рассмотреть и домики, разбросанные по холмам, и деревья, и другие подробности картины. На небольшом скалистом острове, отделенном от материка узким проливом, была крепость Санта-Крус и близ неё рейд, на котором стояло несколько военных судов. Мы бросили якорь недалеко от крепости, не дойдя миль 12 до главного города Екатерины. За крепостью поднималась довольно высокая гора, покрытая лесом; у подошвы её море образовало несколько небольших бухт, с песчаными полосками; вблизи разбросано было несколько домиков, выглядывавших из-за густой зелени. По собранным сейчас же сведениям, оказалось, что починка мачты здесь хотя и возможна, но сопряжена с большими затруднениями; надобно самим вырубать дерево, тащить его с гор, обделывать и пр., тогда как в Рио-Жанейро можно найти уже готовое дерево и всевозможные пособия. Времени терять было нечего; часа через три мы снялись с якоря, успев, однако, побывать на американском берегу. Оставив вправе островок с крепостью, мы высадились в небольшой бухте, выскочив на твердый песок; тут же начинался лес, расчищенный для нескольких домиков, из окон которых смотрели грязные дети и какие-то безличные фигуры. Близ домиков росли зеленые агавы, a не синие, как в Монтевидео и на Капе; около них олеандры и какие-то кусты с красными листьями. Тропинка вела на холм, выступавший мысом в море и отделявший эту бухточку от другой; лес заглушал тропинку, теснясь к ней деревьями, перепутанными лианами. Местами. в чаще, виднелась хижина, окруженная апельсинными деревьями или капустною пальмою, которую мы видели здесь в первый раз; она отличается от других пальм, утолщенным в середине стволом. Обогнув другую бухту, тропинка снова поползла на холм, по каменьям, и в одном месте совсем исчезла у полуразвалившегося домика, где мы едва отыскали ее у самой стенки, над обрывом. С трудом пробравшись через это место, мы увидели кругом себя кофейные деревья, ягоды которых уже созрели и краснели в зелени листьев, как наши вишни. Было жарко, a апельсины заманчиво золотились на темнолиственных, блистающих деревьях. Отыскивать хозяина было бы трудно да и не зачем: он вероятно, не принял бы за вора того, кто бы взлез на апельсинное дерево и стал рвать плоды. Вследствие этих соображений, один из нас полез на дерево и набросал нам оттуда спелых, сочных и сладких плодов; но с высоты того же дерева он увидел шлюпочный флаг, поднятый на брам-стеньги нашего корвета, флаг, требовавший нас на корвет. A мы отошли от шлюпки далеко, и надобно было почти бегом переходить несколько гор, по камням, чаще леса и по песку. Было тепло, что мы очень чувствовали, придя к шлюпке, на которой и отвалили немедленно.



Эта прогулка в тропическом лесу, в промежутке разных морских сцен, показалась нам каким-то сном, картиной, нарисованной воображением, и мы долго спустя вспоминали эту двухчасовую стоянку, промелькнувшую так фантастически. Туземцы приехали к нам на шлюпках, выдолбленных из стволов огромных дерев, и навезли апельсинов, бананов и даже индеек.

Таким образом, мы видели очень мало остров Екатерины, хотя и много слышали о нем; только, выходя из пролива, могли мы снова пересчитать мысы его и возвышенности, но наступившая темнота лишила нас и этого удовольствия… А остров Екатерины стоит, чтобы побывать на нем. Растительность его до того разнообразна, что один из его жителей представил на лондонскую выставку 300 родов различных дерев, годных для красивых поделок. Почти весь строевой лес Бразилия получает с Екатерины. В чаще дебрей этого острова живут макаки и попугаи; климат его очень здоров, неслышно ни о каких болезнях. Главный город его служит местом отдохновения для китобоев; жителей около тридцати тысяч.

Живущие на американском берегу бразильцы также наслаждаются всеми благами превосходного климата, чудною природой и роскошью её произведений. Временами только нападают на них индейцы и опустошают их колонии.

Переход до Рио-Жанейро можно было назвать в полной смысле тихим. 29 мая, после обеда, увидели мы заметные точки берега, гору Карковадо и Сахарную Голову. Ломанная линия гор была очень разнообразна и обещала много для ближайшего рассмотрения. Едва стало темнеть, как блеснул маяк на острове; над ним зажглась какая-то звезда, и такая светлая, что когда на нее нашло небольшое облако, то она осветила его сзади, как молодая луна; облако пролетело, и звезда отбросила от себя яркую, длинную полосу на темной воде. […] Наконец, по берегам обширной бухты заблестели тысячи огоньков, точно иллюминация в большой праздник; огоньки правильными нитями тянулись горизонтально, обозначая собою улицы и набережную, шли кверху, осыпали светлыми блестками возвышения, скрывались в отдалении, опять виднелись на высоте, суживались, широко рассыпались и ярко играли на темном фоне гор, долин и холмов. Казалось, по этим огонькам можно было нарисовать весь город; особенно красиво расположились они по округлости одного холма, казавшегося во мраке подушкою с натыканными в нее бриллиантовыми «булавками»; между ними был один огонек зеленый, a другой красный, как рубин.

Скоро мы стали на якорь и долго еще любовались оригинальною картиной города. Мы готовы были сожалеть, что не могли сейчас же уйти с рейда, чтоб унести с собою неповрежденным представление этой волшебной картины…

На другой день мы увидали, что бухта Рио-Жанейро еще лучше при солнечном освещении, что ей нечего укутывать себя мраком ночи, как сомнительной красавице в капюшон, вводящий в искушение легковерных.





Днем картины, явившиеся перед нами, были блистательны, и описать их очень трудно. Бухта, или скорее залив углублялся более чем на двенадцать миль в материк, так что отдаленные берега его едва виднелись; только в ясный день рисовался на противоположной стороне хребет гор, с остроконечными вершинами. Бухта усеяна множеством островов и небольших заливов, и видимых, и скрытых между холмообразными вершинами. Бухта суживается у входа, где конусообразный пик, называемый Сахарною Головой, выдвинулся вперед, как бы желая сблизиться с лежащею на противоположном берегу крепостью, белые стены которой обнимают несколько гранитных выступов. Тотчас за входом в бухту, оба берега широко отступают друг от друга, образуя множество бухт и мысов и представляя совершенно различную местность. Город Сан-Себастьян, или Рио-Жанейро, расположился на левом берегу, возвышения и неровности которого начинаются с Сахарной Головы. бесчисленное множество домов, церквей и разных строений тесно занимают холмы, долины, узкие проходы и пестреют в самом картинном беспорядке по ближним и отдаленным холмам; подробности картины, благодаря здешнему воздуху и солнцу, не пропадают даже в синеве отдаления. Желтеющие и белеющие стены домов, с черными пятнами окон, колокольни, купола церквей, заборы, крыша, ставни, балконы, все это перемешивается с зеленью садов, которая или густою массой охватывает холм или продолговатыми гирляндами спускается среди песчаных осыпей к долине […] над этою неровною и разнообразною местностью возвышается гора, оканчивающаяся пиком Карковадо, с остатками какого-то строения на самой вершине, и протянувшаяся далее огромным кряжем, который весь покрыт непрерывающимся лесом. Эта гора своею громадой не давила первого плана холмистой местности и не исчезала вдали туманным облаком на горизонте; она отстояла именно на столько, чтобы срыть все подробности своих выступов и ущелий и вместе занимать собою главный план картины. Иногда, как солнце заходило на чистом небе, какой-то золотистый туман покрывал эти горы, падал на долины, на холмы и на бесчисленные домики, которые усеяли зеленые отлогости, или сплотились в одну массу в долинах и углублениях.

Противоположный берег состоит из множества холмов, поросших зеленью, с городками и местечками, расположенными у их подошвы и вдоль берегов, образуемых капризною линией бухт; холмы, красовавшиеся вблизи всеми подробностями садов, гранитных уступов, дерев и поселений, но мере удаления, являлись то облитые золотом солнца, то подернутые синевою дали.

Глубина залива терялась в отдалении, острова уходили и тонули в прозрачном тумане, хребты гор громоздились одни над другими, представляясь полу-воздушными массами; казалось, грубая материя исчезала, линии сглаживались. и осязаемый мир переступал границу вещественного.





Близ города несколько островов заняты укреплениями и адмиралтейством; между ними рейд со множеством судов, снасти и мачты которых мешаются с колокольнями и высокими домами набережной.

Мы стали довольно далеко от пристани и имели довольно времени насмотреться на представлявшийся ландшафт. Пристань деревянная, старая; на ней толпа негров в толстых рубашках и панталонах, и множество тех фигур, которые обыкновенно толкаются на пристанях. Дома, выходящие на набережную, высоки, почти все с черепичными крышами, со множеством оков и вывесок; но нельзя не заметит, что и пристань, и дома носят на себе печать какой-то ветхости. Трудно решить, выкрашен ли угловой дом, в котором находится гостиница фару, красною краской, или он выстроен из какого-то красного материала. За углами его находится огромная, неправильная площадь, с дворцом, с двумя церквями, с магазинами, рынком и фонтаном, стоящим посредине в виде обелиска. К площади примыкают узкие улицы с высокими домами и с спертым воздухом, следствием тесноты и сырого, но жаркого климата. Дома представляют довольно страшный вид своею пестротой: часто нижний этаж выкрашен одним цветом, a верхний другим; иногда пространство между двух окон покрыто одной краской, a следующий простенок другою: такое же разнообразие и в карнизах, и на фризах, и в украшениях окон. Иногда на фасаде совершенно простого дома являются два-три окна, затейливо украшенные колонками, расписанные с гирляндами и с другими хитростями. При этом бесчисленное множество балконов, тоже с совершенным отсутствием симметрии. У окон зеленые ставни, маркизы, и опять не везде, но местами, по вкусу каждого. Крыши домов большею частью черепичные, с острым верхом; глухие боковые стены тоже крыты черепицей. Вся эта пестрота, вместе с затейливыми вывесками, делает узкую и грязную улицу довольно живописною. Церкви же, с небольшими вариациями, выстроены все но одному образцу. С боков треугольного фронтона поднимаются две четырехугольные колокольни, с мавританскими куполами; множество лепных арабесок по углам, вокруг дверей, окон и везде, где только можно что-нибудь налепить. Внутри, тоже лепная и резная работа, множество цветов, материй, безвкусно висящих наверху, иного свеч на высоких этажерках, и небольшие фигуры святых, совершенно одетые и скрывающиеся в нишах. Примыкающий к площади рынок состоит из четырехугольного каменного здания с выходами на четыре стороны; вдоль стен расположены лавки со всевозможною живностью, с рыбой, попугаями, золотыми свинками, различною птицей, посудой и пр. Центр рынка занимают продавцы фруктов и зелени, группируясь вокруг бьющего посредине фонтана. За лотками, заваленными апельсинами, бананами и танжеринами, сидели большею частью негритянки в своих живописных костюмах; у многих были метки на щеках, в виде трех продольных разрезов. Некоторые были очень привлекательны своею оригинальною красотой, с большими тюрбанами на головах, с голыми, полными руками, украшенными браслетами и кольцами, с большими платками, которые красиво драпируются вокруг их стройного стана. Большая часть их смотрели теми добрыми глазами, которые можно встретить только у негров. Ho у некоторых был и очень суровый взгляд, который, вместе с тюрбаном на голове и яркими цветами костюма, придавал им вид чернолицых Бобелин. Многие из них совершали здесь же, на площади, свой туалет; одна из негритянок расчесывала другой голову, и я долго смотрел на эту трудную работу; войлокообразная куафюра не легко поддавалась гребню! Большая часть торговок сидели под большими белыми зонтиками и под парусинными навесами, устроенными от лавок; прозрачная тень этих навесов, пестрота костюмов, фонтан, журчащий посредине, и множество фруктов и зелени, — все это придавало рынку какой-то восточный вид.

He желая ходить долго по солнцу, мы взяли на площади желтую коляску, запряженную двумя мулами, и сказали чернобородому бразильцу, чтобы вез нас в ботанический сад, к которому надо было ехать через Ботофого, то есть почти через весь город. Миновав несколько узких улиц, на перекрестках которых строились какие-то подмостки, мы выехали к самому рейду, блеснувшему перед нами гладью своих спокойных вод, в которых картинно отражались гранитные скалы и тесно застроенные берега. Проехали большое здание с серебряным куполом, в котором мы узнали Мизерикордию, огромный и превосходный госпиталь; потом опять углубились в улицы, полные лавок, движения, суеты, духоты и смрада. Наконец, начали показываться загородные дома, с красивыми садами и решетками: воздух стал чище, но нас очень неприятно поражало страшное безвкусие, являвшееся повсюду, где только заметна была рука человека. наперекор величественной и роскошной природе. To являлся пёред глазами дом, в виде нашей старинной изразцовой печки, весь выкрашенный голубыми и белыми квадратиками, то целая галерея алебастровых статуэток наполняла небольшой цветник с китайскими понятиями о садоводстве; домик в три окна ставил себе на крышу вазы с какими-то вениками; фарнезский Геркулес, с отбитою рукою, выглядывал из-за ворот, на столбах которых лежали голубые львы; три грации мокли у фонтана, на котором бесхвостый Тритон лил из раковины воду; из муз сделали целую аллею, заключив ее двумя высокими обелисками, основание которых утверждено на четырех шарах. Почти каждый дом и каждая улица, до самого Ботофого, как будто желали превзойти друг друга отсутствием всякого вкуса. И это в виду такой местности, среди такой природы!.. Где же её влияние на человека!?.. […] «Это Ботофого», — говорит, полуобращаясь к нам, бразилец; — кучер, останавливая своих мулов. Вид действительно был превосходный, и если бы Ботофого был в Греции или в Италии, сколько бы стихов написано было в похвалу его! В стороне от местечка виднелось большое белое строение; это был дом сумасшедших. […]





Около небольшого пруда, отдельными кустами, растет грациозный бамбук, с своею легкою зеленью, качающийся при небольшом ветерке; по куртинам по сажены чай, коричневое дерево и гвоздика; два или три хлебные дерева, небольшого роста, мешают свою блестящую зелень с тамариндами и акациями. Несколько колибри порхали с одного куста на другой… Человек с живым воображением подумал бы, что зашел в земной рай. Около сада был небольшой трактирец, где мы спросили позавтракать. На беду нашу, хозяйка оказалась француженкой с претензиями на вкус и знание в живописи. Вместо того, чтобы поспешить удовлетворением наших законных требований, она пустилась в рассуждения о Буше, a главное о том, что у неё, во Франции, есть две оригинальные картины Буше, и что за них давали ей 100,000 Франков, но она не решилась расстаться с ними, потому что они des tableaux de famille [семейные картины].

Назад мы ехали довольно печально; мулы несколько раз останавливались, и кучер часто соскакивал с козел, подтягивал упряжь и, обманув кратковременным отдыхом скотов своих, снова садился, гикал и порядочно стегал их бичом. Едва добрались до города. Было уже не так жарко, и мы пошли ходить по улицам. Прошли знаменитую улицу Ouvidor, блистающую французскими магазинами, в которых мы видели много цветов, сделанных из перьев колибри и других птиц. Ходили и по узким улицам, где атмосфера была так тяжела; но нигде почти вовсе не было видно женщин, a те, которые нам встречались, лучше бы сделали, если бы не показывались вовсе. Чаще всего попадаются негры, у которых в лицах большое разнообразие. Все они обыкновенно несут что-нибудь на голове, идя кадансированным шагом и всегда что-то бормоча сквозь зубы. К вечеру много негров попадалось с кадками на головах, и улицы стали невыносимы… Старческие лица негров отличаются слиянием добродушие с веселостью. Попробуйте посмотреть на негра и немного улыбнуться, — каким добродушным смехом ответит он, замотав своею шершавою головой и выказывая свои зубы в неизмеримом рте! На улице попадаются часто мулаты различных степеней, от негритянской физиономии до бронзового красивого лица, выжженного и высушенного тропическим солнцем. Вместе с переменою в чертах, и самый костюм становится постепенно более европейским. Девушка еще кофейного цвета и с вьющимися волосами уже носит кринолин, тюлевые и рюшевые воротнички, легкие шляпки; a молодой мулат с тросточкой и в круглой шляпе щеголяет не меньше какого-нибудь commis [приказчика] французского магазина. Встречая кровную негритянку в её красивом костюме, я всегда смотрел ей на ноги: в башмаках ли она, потому что только свободная имеет право носить башмаки; вследствие этого, босоногие носят такие длинные юбки, что рассмотреть их ноги бывает довольно трудно; за то свободная негритянка, если ей бывает жарко, тяжело и неловко в башмаках, несет их в руках, чтоб ее не смешивали с невольницами… Бразильцы, так же как и жители Монтевидео и Буэнос-Айреса, особенного типа не имеют. He совсем чистый португальский тип в бразильском климате погрубел и почерствел от солнца и испарины и представляет теперь, почти без исключения, очень будничные, чтобы не сказать пошлые лица. Все подобные лица годятся на провинциальные сцены играть разбойников, погонщиков мулов, содержателей одиноких трактиров среди гористых дорог и т. п. Более образованные носят большие бороды, черный цвет которых набрасывает новую тень на худощавые морщинистые лица. Но с мужчинами еще помириться можно, женщины же положительно все дурны собой… Становится какая-то жалко смотреть на здешних женщин; подумаешь, будто наложена печать гнева Божия на всю страну! И хорошо, что их так мало видно на улице.

Под вечер мы зашли в монастырь бенедиктинцев старинное здание, стоящее на возвышении. К нему вела дорога различными извилинами, как-будто в укрепление; по обеим сторонам вокруг монастыря, по стенам расположены террасы с деревьями и цветами. Церковь была заперта, a встретивший нас монах, с бритою макушкой, указал пальцем на двор, куда мы и пошли, сняв предварительно шляпы. Двор был устлан плитами, на которых иссечены эпитафии лежащим под ними братьям; кругом двора шли крытые галереи. Поднявшись по лестнице, мы очутились в большом коридоре, идущем вокруг всего здания; по углам его были залы с дубовыми скамейками и с почерневшими от времени масляными картинами, на которых изображены были эпизоды из жизни каких-то почтенных монахов. Вдоль коридора расположены кельи, в которых помещались братья бенедиктинского ордена, отличающиеся большими животами и выбритыми макушками, как наши крестьяне Пензенской губернии. Из окна безмолвного монастыря, на город открывался одни из самых живописных видов Рио-Жанейро. Под ногами пестрели здания с своими черепичными крышами, нагроможденные друг подле друга дома (дворов в Рио нет), с церквями, гаванью и рейдом; все это множество камня и черепицы пропадало в долинах между зеленеющими красивыми холмами; горы, возвышаясь над городом, спускались лесами к долине, на встречу поднимавшимся к ним другим зданиям. Сахарная Голова одною своею верхушкой торчала из-за возвышения, на котором устроен телеграф. С моря шел пароход, и дым его мешался с дымом снующих но рейду маленьких пароходов, которые ходят в Сан-Доминго и Ботофого, каждые полчаса.



Садившееся солнце обливало золотистым туманом эту разнородную картину, стушевывая скалы и горы, крыши и колокольни. Нет слов, чтобы передать все нежные и бесчисленные переливы тонов и цветов, которые с такою гармонией были разлиты в представлявшейся картине. Когда стало темнеть, на каждом перекрестке мальчишки начали пускать ракеты, бросать бураки и разные петарды, которые разрывались под носом проходящих с невыносимою трескотней. Часто из окон летели на улицу начиненные порохом сюрпризы и рассыпались огненными фонтанами. Смрад становился ночью еще нестерпимее, потому что улицы наполнялись неграми с кадками на головах, которые заменяют в Рио помойные ямы. Сторонясь, чтобы пропустить одного, вы сталкиваетесь с другим, и, только благодаря ловкости и опытности негров, кадки эти не падали с их голов и не обливали проходящих.

Таковы впечатления наш первого дня, проведенного в Рио-Жанейро. На этих вечерах мы проводили время очень весело. Женская прислуга смотрела в двери и потом разносила угощения; тоже ситцевое, неловко сшитое платье на служанке, но только, вместо белого лица и прически, намазанной маслом, перед нами были черные, лоснящиеся физиономии негритянок, с выражением доброго, ласкового котенка, с шершавою, войлокообразной подушкой на голове вместо волос. Мне очень хотелось сойтись поближе с одною служанкой, после того как один раз, стоя у двери и любуясь на летавшие мимо меня пары полькирующих, я вдруг почувствовал, что кто-то меня гладит по спине тихо, ровно, вкрадчиво; оборачиваюсь — негритянка! Она засмеялась, показала мне язык и закрылась рукавом. С тех пор, мы сделались приятелями. «Vous faites la cour à ma negresse [Вы ухаживаете за моей негритянкой]», — иронически-добродушно говорил мне хозяин, между прочим забравший себе почему-то в голову, что я великий знаток в винах и не прочь выпить; в силу этого он отзывал меня регулярно каждые пять минут чего-нибудь отведать, или рейнвейну, или какого-то допотопного хересу. Налив с осторожностью две рюмки, становились мы друг против друга, отпивали по глотку и, давая губам вид оника, втягивали в себя и тихо выпускали воздух; этому маневру он меня выучил, для вернейшей оценки достоинства вина. […]Перед нашим уходом из Монтевидео меня перевели на корвет «Новик». Клипер «Пластун», на котором мы обошли почти весь свет, оставил я только-что приподнявшимся с одра болезни, после килевки, в ожидании принятия вынутых котлов. После тесноты клипера, корвет показался мне Грет-Истерном: так было на нем просторно, свободно, комфортабельно. Еще яснее увидел я эту разницу, когда пришлось вытерпеть четырехдневный памперо. На корвете, во время самых сильных порывов и ударов воли, можно было гулять по сухой палубе и любоваться на бушующее море, как из окна городской квартиры; на клипере же пришлось бы дня четыре просидеть закупоренными, время от времени получать на голову холодные души морской воды, проникавшей даже сквозь законопаченные люки, и дышать спертым воздухом с примесью трюмного запаха. […] Как влюбленный муж забывает и прощает капризы жены, когда видит ее в хорошем расположении духа, так и мы прощали все нашему клиперу, и уже из одного этого сравнения можно заключить, что первые мои впечатления на корвете не набрасывали тени на клипер. Если продолжать метафору, то корвет пришлось бы сравнить с женою положительною, толковою, с характером ровным и неизменным: она и дом ведет аккуратно, и в свете бывает, где держит себя прилично и с тактом; платья свои она не часто меняет, как и корвет свои паруса; между тем как клипер то одно примерит, то другое и никак не может остановиться на чем-нибудь одном.Мы вышли из Монтевидео, 8 мая, рано утром, вместе с корветом «Рында», на котором развевался брейд-вымпел отрядного начальника. […] Шторм, продолжавшийся сутки, совершенно изменил наш маршрут: треснула передняя мачта, a с таким повреждением дальше идти было опасно. Стихнувшие бури дала нам возможность укутать и забинтовать больную, наложив на нее бесчисленное множество шкал и найтовов. Решено было идти на Екатерину [Санта-Катарину], a если и там не найдем средства к скорому исправлению, то в Рио-де-Жанейро, a оттуда в Бахию [она же Баия]; «Рында» же пошел прежним путем на Елену. […] Погода стихала, как будто нарочно для того, чтобы дать нам время проститься, a к вечеру задул снова шторм, попутный для «Рынды» и противный для нас; он продолжался четверо суток: это был настоящий памперо! Сломанная мачта была так упутана, что выдержала борьбу с страшным врагом. […] За штормом последовало несколько тихих и светлых дней; легкий ветерок понемногу подвигал нас к Екатерине. 23 мая, с утра, увидели мы берег острова, который обогнули с восточной стороны, чтобы с севера войти в пролив, отделяющий Екатерину от материка Южной Америки. Остров представлял несколько разделенных долинами возвышенностей, по которым росли леса; местами возвышения эти представляли скалистые и песчаные откосы, местами виднелись на них вырубленные поляны. Войдя в пролив, мы видели берега и острова, и материка; последний был так близко, что можно было ясно рассмотреть и домики, разбросанные по холмам, и деревья, и другие подробности картины. На небольшом скалистом острове, отделенном от материка узким проливом, была крепость Санта-Крус и близ неё рейд, на котором стояло несколько военных судов. Мы бросили якорь недалеко от крепости, не дойдя миль 12 до главного города Екатерины. За крепостью поднималась довольно высокая гора, покрытая лесом; у подошвы её море образовало несколько небольших бухт, с песчаными полосками; вблизи разбросано было несколько домиков, выглядывавших из-за густой зелени. По собранным сейчас же сведениям, оказалось, что починка мачты здесь хотя и возможна, но сопряжена с большими затруднениями; надобно самим вырубать дерево, тащить его с гор, обделывать и пр., тогда как в Рио-Жанейро можно найти уже готовое дерево и всевозможные пособия. Времени терять было нечего; часа через три мы снялись с якоря, успев, однако, побывать на американском берегу. Оставив вправе островок с крепостью, мы высадились в небольшой бухте, выскочив на твердый песок; тут же начинался лес, расчищенный для нескольких домиков, из окон которых смотрели грязные дети и какие-то безличные фигуры. Близ домиков росли зеленые агавы, a не синие, как в Монтевидео и на Капе; около них олеандры и какие-то кусты с красными листьями. Тропинка вела на холм, выступавший мысом в море и отделявший эту бухточку от другой; лес заглушал тропинку, теснясь к ней деревьями, перепутанными лианами. Местами. в чаще, виднелась хижина, окруженная апельсинными деревьями или капустною пальмою, которую мы видели здесь в первый раз; она отличается от других пальм, утолщенным в середине стволом. Обогнув другую бухту, тропинка снова поползла на холм, по каменьям, и в одном месте совсем исчезла у полуразвалившегося домика, где мы едва отыскали ее у самой стенки, над обрывом. С трудом пробравшись через это место, мы увидели кругом себя кофейные деревья, ягоды которых уже созрели и краснели в зелени листьев, как наши вишни. Было жарко, a апельсины заманчиво золотились на темнолиственных, блистающих деревьях. Отыскивать хозяина было бы трудно да и не зачем: он вероятно, не принял бы за вора того, кто бы взлез на апельсинное дерево и стал рвать плоды. Вследствие этих соображений, один из нас полез на дерево и набросал нам оттуда спелых, сочных и сладких плодов; но с высоты того же дерева он увидел шлюпочный флаг, поднятый на брам-стеньги нашего корвета, флаг, требовавший нас на корвет. A мы отошли от шлюпки далеко, и надобно было почти бегом переходить несколько гор, по камням, чаще леса и по песку. Было тепло, что мы очень чувствовали, придя к шлюпке, на которой и отвалили немедленно.Эта прогулка в тропическом лесу, в промежутке разных морских сцен, показалась нам каким-то сном, картиной, нарисованной воображением, и мы долго спустя вспоминали эту двухчасовую стоянку, промелькнувшую так фантастически. Туземцы приехали к нам на шлюпках, выдолбленных из стволов огромных дерев, и навезли апельсинов, бананов и даже индеек.Таким образом, мы видели очень мало остров Екатерины, хотя и много слышали о нем; только, выходя из пролива, могли мы снова пересчитать мысы его и возвышенности, но наступившая темнота лишила нас и этого удовольствия… А остров Екатерины стоит, чтобы побывать на нем. Растительность его до того разнообразна, что один из его жителей представил на лондонскую выставку 300 родов различных дерев, годных для красивых поделок. Почти весь строевой лес Бразилия получает с Екатерины. В чаще дебрей этого острова живут макаки и попугаи; климат его очень здоров, неслышно ни о каких болезнях. Главный город его служит местом отдохновения для китобоев; жителей около тридцати тысяч.Живущие на американском берегу бразильцы также наслаждаются всеми благами превосходного климата, чудною природой и роскошью её произведений. Временами только нападают на них индейцы и опустошают их колонии.Переход до Рио-Жанейро можно было назвать в полной смысле тихим. 29 мая, после обеда, увидели мы заметные точки берега, гору Карковадо и Сахарную Голову. Ломанная линия гор была очень разнообразна и обещала много для ближайшего рассмотрения. Едва стало темнеть, как блеснул маяк на острове; над ним зажглась какая-то звезда, и такая светлая, что когда на нее нашло небольшое облако, то она осветила его сзади, как молодая луна; облако пролетело, и звезда отбросила от себя яркую, длинную полосу на темной воде. […] Наконец, по берегам обширной бухты заблестели тысячи огоньков, точно иллюминация в большой праздник; огоньки правильными нитями тянулись горизонтально, обозначая собою улицы и набережную, шли кверху, осыпали светлыми блестками возвышения, скрывались в отдалении, опять виднелись на высоте, суживались, широко рассыпались и ярко играли на темном фоне гор, долин и холмов. Казалось, по этим огонькам можно было нарисовать весь город; особенно красиво расположились они по округлости одного холма, казавшегося во мраке подушкою с натыканными в нее бриллиантовыми «булавками»; между ними был один огонек зеленый, a другой красный, как рубин.Скоро мы стали на якорь и долго еще любовались оригинальною картиной города. Мы готовы были сожалеть, что не могли сейчас же уйти с рейда, чтоб унести с собою неповрежденным представление этой волшебной картины…На другой день мы увидали, что бухта Рио-Жанейро еще лучше при солнечном освещении, что ей нечего укутывать себя мраком ночи, как сомнительной красавице в капюшон, вводящий в искушение легковерных.Днем картины, явившиеся перед нами, были блистательны, и описать их очень трудно. Бухта, или скорее залив углублялся более чем на двенадцать миль в материк, так что отдаленные берега его едва виднелись; только в ясный день рисовался на противоположной стороне хребет гор, с остроконечными вершинами. Бухта усеяна множеством островов и небольших заливов, и видимых, и скрытых между холмообразными вершинами. Бухта суживается у входа, где конусообразный пик, называемый Сахарною Головой, выдвинулся вперед, как бы желая сблизиться с лежащею на противоположном берегу крепостью, белые стены которой обнимают несколько гранитных выступов. Тотчас за входом в бухту, оба берега широко отступают друг от друга, образуя множество бухт и мысов и представляя совершенно различную местность. Город Сан-Себастьян, или Рио-Жанейро, расположился на левом берегу, возвышения и неровности которого начинаются с Сахарной Головы. бесчисленное множество домов, церквей и разных строений тесно занимают холмы, долины, узкие проходы и пестреют в самом картинном беспорядке по ближним и отдаленным холмам; подробности картины, благодаря здешнему воздуху и солнцу, не пропадают даже в синеве отдаления. Желтеющие и белеющие стены домов, с черными пятнами окон, колокольни, купола церквей, заборы, крыша, ставни, балконы, все это перемешивается с зеленью садов, которая или густою массой охватывает холм или продолговатыми гирляндами спускается среди песчаных осыпей к долине […] над этою неровною и разнообразною местностью возвышается гора, оканчивающаяся пиком Карковадо, с остатками какого-то строения на самой вершине, и протянувшаяся далее огромным кряжем, который весь покрыт непрерывающимся лесом. Эта гора своею громадой не давила первого плана холмистой местности и не исчезала вдали туманным облаком на горизонте; она отстояла именно на столько, чтобы срыть все подробности своих выступов и ущелий и вместе занимать собою главный план картины. Иногда, как солнце заходило на чистом небе, какой-то золотистый туман покрывал эти горы, падал на долины, на холмы и на бесчисленные домики, которые усеяли зеленые отлогости, или сплотились в одну массу в долинах и углублениях.Противоположный берег состоит из множества холмов, поросших зеленью, с городками и местечками, расположенными у их подошвы и вдоль берегов, образуемых капризною линией бухт; холмы, красовавшиеся вблизи всеми подробностями садов, гранитных уступов, дерев и поселений, но мере удаления, являлись то облитые золотом солнца, то подернутые синевою дали.Глубина залива терялась в отдалении, острова уходили и тонули в прозрачном тумане, хребты гор громоздились одни над другими, представляясь полу-воздушными массами; казалось, грубая материя исчезала, линии сглаживались. и осязаемый мир переступал границу вещественного.Близ города несколько островов заняты укреплениями и адмиралтейством; между ними рейд со множеством судов, снасти и мачты которых мешаются с колокольнями и высокими домами набережной.Мы стали довольно далеко от пристани и имели довольно времени насмотреться на представлявшийся ландшафт. Пристань деревянная, старая; на ней толпа негров в толстых рубашках и панталонах, и множество тех фигур, которые обыкновенно толкаются на пристанях. Дома, выходящие на набережную, высоки, почти все с черепичными крышами, со множеством оков и вывесок; но нельзя не заметит, что и пристань, и дома носят на себе печать какой-то ветхости. Трудно решить, выкрашен ли угловой дом, в котором находится гостиница фару, красною краской, или он выстроен из какого-то красного материала. За углами его находится огромная, неправильная площадь, с дворцом, с двумя церквями, с магазинами, рынком и фонтаном, стоящим посредине в виде обелиска. К площади примыкают узкие улицы с высокими домами и с спертым воздухом, следствием тесноты и сырого, но жаркого климата. Дома представляют довольно страшный вид своею пестротой: часто нижний этаж выкрашен одним цветом, a верхний другим; иногда пространство между двух окон покрыто одной краской, a следующий простенок другою: такое же разнообразие и в карнизах, и на фризах, и в украшениях окон. Иногда на фасаде совершенно простого дома являются два-три окна, затейливо украшенные колонками, расписанные с гирляндами и с другими хитростями. При этом бесчисленное множество балконов, тоже с совершенным отсутствием симметрии. У окон зеленые ставни, маркизы, и опять не везде, но местами, по вкусу каждого. Крыши домов большею частью черепичные, с острым верхом; глухие боковые стены тоже крыты черепицей. Вся эта пестрота, вместе с затейливыми вывесками, делает узкую и грязную улицу довольно живописною. Церкви же, с небольшими вариациями, выстроены все но одному образцу. С боков треугольного фронтона поднимаются две четырехугольные колокольни, с мавританскими куполами; множество лепных арабесок по углам, вокруг дверей, окон и везде, где только можно что-нибудь налепить. Внутри, тоже лепная и резная работа, множество цветов, материй, безвкусно висящих наверху, иного свеч на высоких этажерках, и небольшие фигуры святых, совершенно одетые и скрывающиеся в нишах. Примыкающий к площади рынок состоит из четырехугольного каменного здания с выходами на четыре стороны; вдоль стен расположены лавки со всевозможною живностью, с рыбой, попугаями, золотыми свинками, различною птицей, посудой и пр. Центр рынка занимают продавцы фруктов и зелени, группируясь вокруг бьющего посредине фонтана. За лотками, заваленными апельсинами, бананами и танжеринами, сидели большею частью негритянки в своих живописных костюмах; у многих были метки на щеках, в виде трех продольных разрезов. Некоторые были очень привлекательны своею оригинальною красотой, с большими тюрбанами на головах, с голыми, полными руками, украшенными браслетами и кольцами, с большими платками, которые красиво драпируются вокруг их стройного стана. Большая часть их смотрели теми добрыми глазами, которые можно встретить только у негров. Ho у некоторых был и очень суровый взгляд, который, вместе с тюрбаном на голове и яркими цветами костюма, придавал им вид чернолицых Бобелин. Многие из них совершали здесь же, на площади, свой туалет; одна из негритянок расчесывала другой голову, и я долго смотрел на эту трудную работу; войлокообразная куафюра не легко поддавалась гребню! Большая часть торговок сидели под большими белыми зонтиками и под парусинными навесами, устроенными от лавок; прозрачная тень этих навесов, пестрота костюмов, фонтан, журчащий посредине, и множество фруктов и зелени, — все это придавало рынку какой-то восточный вид.He желая ходить долго по солнцу, мы взяли на площади желтую коляску, запряженную двумя мулами, и сказали чернобородому бразильцу, чтобы вез нас в ботанический сад, к которому надо было ехать через Ботофого, то есть почти через весь город. Миновав несколько узких улиц, на перекрестках которых строились какие-то подмостки, мы выехали к самому рейду, блеснувшему перед нами гладью своих спокойных вод, в которых картинно отражались гранитные скалы и тесно застроенные берега. Проехали большое здание с серебряным куполом, в котором мы узнали Мизерикордию, огромный и превосходный госпиталь; потом опять углубились в улицы, полные лавок, движения, суеты, духоты и смрада. Наконец, начали показываться загородные дома, с красивыми садами и решетками: воздух стал чище, но нас очень неприятно поражало страшное безвкусие, являвшееся повсюду, где только заметна была рука человека. наперекор величественной и роскошной природе. To являлся пёред глазами дом, в виде нашей старинной изразцовой печки, весь выкрашенный голубыми и белыми квадратиками, то целая галерея алебастровых статуэток наполняла небольшой цветник с китайскими понятиями о садоводстве; домик в три окна ставил себе на крышу вазы с какими-то вениками; фарнезский Геркулес, с отбитою рукою, выглядывал из-за ворот, на столбах которых лежали голубые львы; три грации мокли у фонтана, на котором бесхвостый Тритон лил из раковины воду; из муз сделали целую аллею, заключив ее двумя высокими обелисками, основание которых утверждено на четырех шарах. Почти каждый дом и каждая улица, до самого Ботофого, как будто желали превзойти друг друга отсутствием всякого вкуса. И это в виду такой местности, среди такой природы!.. Где же её влияние на человека!?.. […] «Это Ботофого», — говорит, полуобращаясь к нам, бразилец; — кучер, останавливая своих мулов. Вид действительно был превосходный, и если бы Ботофого был в Греции или в Италии, сколько бы стихов написано было в похвалу его! В стороне от местечка виднелось большое белое строение; это был дом сумасшедших. […]Около небольшого пруда, отдельными кустами, растет грациозный бамбук, с своею легкою зеленью, качающийся при небольшом ветерке; по куртинам по сажены чай, коричневое дерево и гвоздика; два или три хлебные дерева, небольшого роста, мешают свою блестящую зелень с тамариндами и акациями. Несколько колибри порхали с одного куста на другой… Человек с живым воображением подумал бы, что зашел в земной рай. Около сада был небольшой трактирец, где мы спросили позавтракать. На беду нашу, хозяйка оказалась француженкой с претензиями на вкус и знание в живописи. Вместо того, чтобы поспешить удовлетворением наших законных требований, она пустилась в рассуждения о Буше, a главное о том, что у неё, во Франции, есть две оригинальные картины Буше, и что за них давали ей 100,000 Франков, но она не решилась расстаться с ними, потому что они des tableaux de famille [семейные картины].Назад мы ехали довольно печально; мулы несколько раз останавливались, и кучер часто соскакивал с козел, подтягивал упряжь и, обманув кратковременным отдыхом скотов своих, снова садился, гикал и порядочно стегал их бичом. Едва добрались до города. Было уже не так жарко, и мы пошли ходить по улицам. Прошли знаменитую улицу Ouvidor, блистающую французскими магазинами, в которых мы видели много цветов, сделанных из перьев колибри и других птиц. Ходили и по узким улицам, где атмосфера была так тяжела; но нигде почти вовсе не было видно женщин, a те, которые нам встречались, лучше бы сделали, если бы не показывались вовсе. Чаще всего попадаются негры, у которых в лицах большое разнообразие. Все они обыкновенно несут что-нибудь на голове, идя кадансированным шагом и всегда что-то бормоча сквозь зубы. К вечеру много негров попадалось с кадками на головах, и улицы стали невыносимы… Старческие лица негров отличаются слиянием добродушие с веселостью. Попробуйте посмотреть на негра и немного улыбнуться, — каким добродушным смехом ответит он, замотав своею шершавою головой и выказывая свои зубы в неизмеримом рте! На улице попадаются часто мулаты различных степеней, от негритянской физиономии до бронзового красивого лица, выжженного и высушенного тропическим солнцем. Вместе с переменою в чертах, и самый костюм становится постепенно более европейским. Девушка еще кофейного цвета и с вьющимися волосами уже носит кринолин, тюлевые и рюшевые воротнички, легкие шляпки; a молодой мулат с тросточкой и в круглой шляпе щеголяет не меньше какого-нибудь commis [приказчика] французского магазина. Встречая кровную негритянку в её красивом костюме, я всегда смотрел ей на ноги: в башмаках ли она, потому что только свободная имеет право носить башмаки; вследствие этого, босоногие носят такие длинные юбки, что рассмотреть их ноги бывает довольно трудно; за то свободная негритянка, если ей бывает жарко, тяжело и неловко в башмаках, несет их в руках, чтоб ее не смешивали с невольницами… Бразильцы, так же как и жители Монтевидео и Буэнос-Айреса, особенного типа не имеют. He совсем чистый португальский тип в бразильском климате погрубел и почерствел от солнца и испарины и представляет теперь, почти без исключения, очень будничные, чтобы не сказать пошлые лица. Все подобные лица годятся на провинциальные сцены играть разбойников, погонщиков мулов, содержателей одиноких трактиров среди гористых дорог и т. п. Более образованные носят большие бороды, черный цвет которых набрасывает новую тень на худощавые морщинистые лица. Но с мужчинами еще помириться можно, женщины же положительно все дурны собой… Становится какая-то жалко смотреть на здешних женщин; подумаешь, будто наложена печать гнева Божия на всю страну! И хорошо, что их так мало видно на улице.Под вечер мы зашли в монастырь бенедиктинцев старинное здание, стоящее на возвышении. К нему вела дорога различными извилинами, как-будто в укрепление; по обеим сторонам вокруг монастыря, по стенам расположены террасы с деревьями и цветами. Церковь была заперта, a встретивший нас монах, с бритою макушкой, указал пальцем на двор, куда мы и пошли, сняв предварительно шляпы. Двор был устлан плитами, на которых иссечены эпитафии лежащим под ними братьям; кругом двора шли крытые галереи. Поднявшись по лестнице, мы очутились в большом коридоре, идущем вокруг всего здания; по углам его были залы с дубовыми скамейками и с почерневшими от времени масляными картинами, на которых изображены были эпизоды из жизни каких-то почтенных монахов. Вдоль коридора расположены кельи, в которых помещались братья бенедиктинского ордена, отличающиеся большими животами и выбритыми макушками, как наши крестьяне Пензенской губернии. Из окна безмолвного монастыря, на город открывался одни из самых живописных видов Рио-Жанейро. Под ногами пестрели здания с своими черепичными крышами, нагроможденные друг подле друга дома (дворов в Рио нет), с церквями, гаванью и рейдом; все это множество камня и черепицы пропадало в долинах между зеленеющими красивыми холмами; горы, возвышаясь над городом, спускались лесами к долине, на встречу поднимавшимся к ним другим зданиям. Сахарная Голова одною своею верхушкой торчала из-за возвышения, на котором устроен телеграф. С моря шел пароход, и дым его мешался с дымом снующих но рейду маленьких пароходов, которые ходят в Сан-Доминго и Ботофого, каждые полчаса.Садившееся солнце обливало золотистым туманом эту разнородную картину, стушевывая скалы и горы, крыши и колокольни. Нет слов, чтобы передать все нежные и бесчисленные переливы тонов и цветов, которые с такою гармонией были разлиты в представлявшейся картине. Когда стало темнеть, на каждом перекрестке мальчишки начали пускать ракеты, бросать бураки и разные петарды, которые разрывались под носом проходящих с невыносимою трескотней. Часто из окон летели на улицу начиненные порохом сюрпризы и рассыпались огненными фонтанами. Смрад становился ночью еще нестерпимее, потому что улицы наполнялись неграми с кадками на головах, которые заменяют в Рио помойные ямы. Сторонясь, чтобы пропустить одного, вы сталкиваетесь с другим, и, только благодаря ловкости и опытности негров, кадки эти не падали с их голов и не обливали проходящих.Таковы впечатления наш первого дня, проведенного в Рио-Жанейро.

(Продолжение будет) (Продолжение. Начало — по метке « Вышеславцев »)(Продолжение будет) метки: Вышеславцев, путешествия 7 комментариев

Ответить

Ссылка

Поделиться

предупредить Leave a Comment to the Entry