001. Моя первая вычислительная машина

Моя первая машина случилась много раньше первой программы. Нетипично для людей нашего поколения, обычно сводивших знакомство с компьютерами (тогда их называли «ЭВМ») в студенческие годы, осваивая программирование. Причем, многие программы-то писали, сдавали их на счет, получали распечатки с результатами, а саму машину, бывало, и в глаза не видели. У меня сложилось иначе: летом 1966 года, помню, как раз начались каникулы, я — тогда еще мальчишка — пошел работать…

И сразу же отвлекусь в сторону. Живя на Западе, мы привыкли к тому, что подростки работают. В каникулы повсеместно, но и во время занятий — в вечерние часы. Сообразно со своей никакой еще квалификацией: везде, где надо что-то разносить, укладывать, убирать, помогать, стоять за кассой и т.д. Это — норма. В стране победившего социализма, в государстве рабочих и крестьян, где с утра до вечера воспевались радости труда, родители изо всех сил оберегали своих чад от этой самой радости. Причем, речь не об избалованных отпрысках партийно-советского начальства — такие на нашей задымленной, грохочущей привокзальной окраине и не водились, но о детях простых работяг, что населяли облупленные панельные пятиэтажки. Считалось нормой, когда до окончания школы, а фактически — до армии, здоровенные великовозрастные балбесы шлялись по улицам, изнывая от безделья. И если паренек шел работать — это был знак беды. Это означало, что отец-слесарь пьет беспробудно, а мать-уборщица не в состоянии сама поднять троих детей. Так что новость, что де сынок главного инженера стройтреста, по тамошним меркам — богатея, пошел работать, это… Это было воспринято соседями весьма неодобрительно: кто видел здесь свидетельство ненасытной еврейской жадности («даже сына не пожалел, погнал на заработки»), кто — коварный еврейский умысел пропихнуть сынка в ВУЗ, загодя готовя ему привилегированный «рабочий» статус, кто что еще, но какая-то еврейская хитрость обязательно должна была быть. И она таки была!

Отец был в ту пору увлечен идеей «строительства с колес». Это когда все конструкции и материалы, потребные на стройке сегодня и сейчас, именно сегодня и сейчас подвозятся. Ничего необычного, так в нормальных странах и строят. Но вспомним, как выглядела типичная советская стройка (фильм «Операция Ы»: «надо Федя, надо») — огромная территория, заваленная кирпичем и панелями, досками и стеклом, рубероидом, металлом, столяркой… Все это месяцами мокло, ржавело и гнило под открытым небом, буквально взывая к окрестному населению: «ну укради, укради же меня, пусти, наконец, в дело в своем гараже или на даче»… Так вот, отец переманил из Киева молодого, амбициозного кандидата наук и тот возглавил центр комплектации строительства, где установили первую в нашем городе вычислительную машину «Минск-22». Они приятельствовали, частенько встречались в неформальной обстановке — по выходным, на природе, так что я присутствовал и слушал, раскрыв рот. Это было время, когда компьютер казался чем-то фантастическим, а программист в глазах мальчишки недалеко отстоял от мага-волшебника. Только вышел и мгновенно стал сверхпопулярным «Понедельник начинается в субботу». И вот, оказывается, в получасе ходьбы от нашего дома стоит это чудо расчудесное. Понятно, как я туда рвался. Отец же говорил, что не знает, удастся ли мне поступить в институт и получить диплом, но уметь зарабатывать и кормить семью я обязан. А при нынешнем (т.е. тогдашнем) увлечении вычислительными машинами работа где-то рядом с ними может, пожалуй, кормить. Так что он договорится с начальником центра и меня возьмут туда на летние месяцы. Ну, а дальше — как себя проявишь…

И вот я попал в вычислительний центр (ВЦ). Занимались они тем, что сейчас называется логистика. К концу первой смены приходили отчеты за сегодня и заявки на завтра. Их сверяли с календарными планами, утрясали и формировали наряды. На ЭВМ расчитывали загрузку и маршруты автотранспорта и печатали путевые листы. Также печаталась куча репортов и (вот это интересно) эдакий наглядный отчет, который можно отнести к отдаленным предкам современной деловой графики: на барабанном скоростном принтере АЦПУ-128 (совершенно фантастическая по тем временам машина) выпечатывались диаграммы Ганта. Цвета, конечно, не было, но разными «по густоте» символами достигался зрительный эффект градаций серого. Много позже схожая работа оставшихся безымянными программеров-художников привела к появлению целого направления компьютерной живописи. Помните Мону Лизу, Чебурашку или портрет Эйнштейна на «АЦПУшной» распечатке? Вблизи видишь мешанину букв, цифр, точек, звездочек; отодвигаешь лист от себя и… магически проступает картина из филигранно подобранной мозаики знаков. Это ныне утраченное (как византийская мозаика) искусство расцвело в 70-е годы и погибло в 80-е с появлением матричных, а затем — струйных и лазерных принтеров (потом еще и цветных), которые позволяли распечатывать графические изображения (впоследствии — с фотографическим качеством). И все, прогресс технологии убил искусство — банальная история…

Итак, я стал работать на ВЦ мальчиком-куда-пошлют-подай-принеси и был готов там хоть полы мыть, только бы не изгнали меня в конце лета из обретенного рая. Освоил подготовку перфолент, делал сверку данных (сверхнуднейшая работа). И постепенно стал там своим, пришелся ко двору. Работа на ВЦ кипела во вторую смену, а доделывалась в третью (туда меня, как несовершеннолетнего, не ставили). Причин бросать работу с началом учебы, равно как и переходить в вечернюю школу, не было — я продолжал учиться в дневной. Но… очень быстро отдалился от одноклассников: они оставались детьми, просившими у родителей пятиалтынный на мороженное, а я уже был взрослым — получал аванс и получку. Поначалу меня оформили учеником с окладом в 30 рублей, потом я стал оператором подготовки данных и наконец — оператором ЭВМ. Это уже была карьера! К программированию меня, естественно, не подпускали, там колдовал сам начальник — Игорь Владимирович — с помощниками. Моя обязанность была запускать задачи, т.е. аккуратно вводить перфоленты, сматывать их, укладывать в коробки, туда же прилагать полученные распечатки (широкую алфавитно-цифровую печать АЦПУ-128 берегли, поэтому для всяких отладок использовалась «стрекоталка» — принтер, печатавший только цифры и еще пару значков на узкую ленту, наподобие кассового аппарата). Ну и конечно, для каждого прогона надо было установить магнитные ленты (лентоводов было восемь), причем не напутать, какую в какой, а в конце работы все аккуратнейшим образом снять и разложить по местам…

Магнитные ленты были самой примечательной особенностью машины «Минск-22» (самой эмоционально примечательной) и заслуживают отдельного параграфа. Это были очень толстые, очень неэластичные коричневые ленты шириной в четыре, а то и пять дюймов. Без бобин. Вы представляете себе, без бобин! Как же с ними работать? А вот как. В лентоводе были два кармана, открытых сверху, — как два невероятно глубоких стакана. Надо было ухватить пальцами конец туго смотанной ленты и бросить моток в один карман, затем конец ленты протиснуть между магнитными головками и встромить в другой карман. В процессе движения, а лента использовалась как устройство прямого (!) доступа, она перемещалась между карманами, укладываясь там прихотливыми волнами (передняя стенка кармана была стеклянной и можно было любоваться). А чтобы лента не проскользнула целиком в один из карманов, по концам ее обычным дыроколом делались отверстия. В лентоводе же стояли специальные лампочки и светодатчики, которые должны были (по идее конструктора) стопорить ленту в последний момент. Ну да, как же! Каждые пару часов в одном из лентоводов лента «просклизывала» в карман. Тут-то и начиналась потеха… Как мы знаем из великой русской литературы наш великий народ — великий мастер по преодолению препятствий, им же воздвигнутых. Итак, когда лента «просклизнула», надо прежде всего… успокоиться, привести себя в состояние полной философской отрешенности и созерцательности, ибо дело тебе предстоит долгое, как зимняя рыбалка. Метафора тут неслучайна: надо встать на специальную табуреточку (поскольку верх кармана выше твоих плеч, а руки не должны уставать) и взять в руки «удочку» — специально же изготовленный из сталистой проволоки гибкий двухметровый прут с крючком на конце. Ну… вперед! Запускаем удочку в карман. Помните, на конце ленты есть отверстие, проделанное дыроколом. Вот за это отверстие надо зацепить ленту крючком. Ерунда, говорите? Да только лента, она укладывается в кармане как ей заблагорассудится и вам очень повезло, если конец ее лежит сверху и вы его видите. Обычно же он заныривает куда-то вниз и надо этого прихотливо свернувшегося удавчика осторожно поглаживать-постукивать, чтобы кольца его легли как-то иначе — а вдруг кончик и высунется. И осторожно! На ленте ценнейшая информация — результаты трехчасового счета. Поцарапаешь, повредишь магнитный слой — амбец! А время меж тем тикает, а отчеты надо в трест отсылать… А ты стоишь на табуреточке и удочкой вверх-вниз, дерг-дерг, вверх-вниз, дерг-дерг… Вы представляете, чтó тут высказывалось в адрес несчастного конструктора этого чуда и его родственников по материнской линии? А вот и зря, кстати. Если нервничаешь, никогда не выудишь… Я был непревзойденный удильщик магнитных лент. Жаль искусство это не успело оформиться в вид спорта (ленты сняли с производства), а то завоевывал бы медали высшей пробы. Но и без медалей талант сей немало поспоспешествовал моему карьерному росту…

А между тем Игорь Владимирович начал еще преподавать в пединституте. В нашем ВЦ стали появляться его страждущие ученики со своими курсовыми. И тут я с удивлением обнаружил, что эти старшие (!) на три-четыре года студенты (!!) и, главное, студентки (!!!) обращаются ко мне с искательными улыбками. Что я в их глазах — местный бугор, авторитет, с легкостью щекающий их несчастные задания типа «отсортировать массив чисел, используя»… Та-а-ак! Сопливые одноклассницы были позабыты окончательно. Жизнь удалась!..

А тем временем стали монтировать вторую машину — новейшую, только начался выпуск — «Минск-32». Мне она сразу понравилась. Это был уже настоящий, серьезный мэйнфрейм: шесть нормальных лентоводов (ленты в бобинах, прощайте удочки!), перфокарточный ввод-вывод (по сравнению с перфолентой это колоссальный прогресс, оценить который может только тот, кто хорошенько надолбался с перфолентами). Конечно, скоростной АЦПУ, никаких «стрекоталок». Быстродействие, память 64 килослова (в слове 37 бит) — супер! И самое поразительное — магнитные барабаны (вот забыл, сколько их было штук). В конце 60-х и первой половине 70-х «Минск-32» был самой популярной машиной (вне академической и военной сфер), неприхотливой, на редкость удачной. В ней как будто был угадан тот максимальный уровень сложности, который возможен в массовом (и не военном) изделии советского хайтека. Но… поработать толком на этой симпатичной машине мне так и не довелось. Я заканчивал школу. Надо было пытаться поступать в институт. И поступать как «производственник», брать бумагу с работы, где я числился на «пролетарской» должности. Все это, по идее, должно было как-то ослаблять тяжкое бремя пятой графы…

Почему я так не поступил? Не знаю, по наитию. Я ведь закончил нормальную, не вечернюю школу, чего с «рабочей молодежью» не бывает. Думал, как же буду там доказывать, что я не верблюд? А ведь прицепятся, как пить дать. Да, ну его к лешему, прикинусь обычным школьником. Так и поступил в институт в Киеве, причем, на дневное отделение (чтоб увильнуть от солдатской службы в Советской Армии). И пришлось мне из родного ВЦ увольняться. И оказалась у меня на руках трудовая книжка, о которой в институте никто не знал. Но это уже совсем другая история…

002. Мои первые программы

Итак, проработав несколько лет и привыкнув дважды в месяц получать в кассе хоть небольшие, но деньги (и пусть бóльшую их часть сразу отдавал маме, но делал это по своей воле и чувствовал себя мужчиной), я стал студентом в столичном Киеве и в то же время как бы вернулся в детство. Поселился на раскладном кресле в проходной комнате у бабушки с дедом. Было тесно. Днем для занятий использовался обеденный стол, а на ночь я под столом раскладывал пресловутое кресло и акробатически туда заныривал, так что наружу торчала только голова и плечи. А еще у меня была своя полочка для книг… Ну да ладно, ерунда. Отец каждый месяц передавал деду какую-то сумму на мое пропитание и мне выдавал на мелкие расходы. Вот эта подзабытая уже жизнь на иждивении меня донельзя угнетала. Нужно было искать заработок. Но где? Обычное студенческое хождение на станцию разгружать вагоны было разовым приработком, шальными деньгами, которые тут же в той же компании пропивались. Не для меня. Вообще, уже тогда сформировалось стойкое убеждение, что если есть голова, то руками работать как-то некошерно. Не окупает себя. Это было время расцвета стройотрядов и кому же туда ездить, как ни студентам строительного факультета строительного института. Я не ездил ни разу…

Ну ладно, первый курс. Тяжело на нем потому, что идет дрессировка: научают трудиться тех, кто к этому способен, и отсеивают остальных. Я же был так вышколен на своем ВЦ, что маялся от избытка свободного времени. А для трудоголика нет мучения тяжче… И вот иду как-то мимо кафедры строительной механики и вижу на доске объявление, что дескать приглашаются желающие на факультатив по алгоритмическим языкам и программированию. Со строительной механикой студенты знакомились аж на третьем курсе (те, кто выживал после сопромата). А я — салага-первокурсник. Да ладно, думаю, что я теряю — погонят, так погонят. Постучался, зашел. Сидят немолодые (по моим тогдашним меркам) мужчины лет 25–27-ми. Аспиранты, как потом выяснилось. Я говорю: «так мол и так, хочу заниматься программированием» — «А что ты об этом деле знаешь?» — «Да вообще, немного знаю — отвечаю, — три года оператором ЭВМ проработал». Тут все головы ко мне повернулись и в глазах вижу явный интерес: «ну-ка, ну-ка расскажи подробно, где, на каких машинах, что умеешь?» Рассказываю. — «А про БЭСМ-6 слыхал?» — «Вот именно, что слыхал» — «А хочешь?» — «Ха, что за вопрос?» — «Слушай, на кой тебе этот факультатив. Нам тут оператор нужен»… В общем, выясняется, что лаборатория при кафедре арендует машинное время на единственном в Киеве суперкомьютере БЭСМ-6, который стоит в Институте Кибернетики. Понятно, что злобные киберы все дневное время себе забирают, а на ночь, чтоб машиной пользоваться, лаборатория должна выставлять собственного оператора. Ну и кто, не доцент же пойдет. Ясен пень, что аспирант. А они — люди солидные, семейные. Когда дома молодая жена, большой интерес в машинном зале ночи проводить в обнимку с «бармалеем» (это такая кликуха была у карточного перфоратора за утробное урчание, с которым он выплевывал из своего нутра перфокарты). Короче, если согласен, то сегодня в ночь выходим. На месте себя и покажешь. Условия такие: три ночи в неделю (тут они наврали малость — бывало и четыре, и пять, а в авралы — так и все семь, и с вечера пятницы безвылазно по утро понедельника), волонтером без оплаты (тут чистую правду сказали), но зато де — намекнули — перспективы открываются по части аспиратуры там, защиты (ага, у еврея, как же). Я был в восторге и… в ту же ночь начался мой роман с БЭСМ-6, длившийся пять лет — немалый кусок жизни. И если первые мои машины «Минск-22» и «-32» были как полудетские (платонические) влюбленности, то с этой — настоящая, серьезная, взрослая любовь, имевшая вполне ощутимые плоды: я стал профессиональным программистом и заработал кучу денег. Это как же, ведь волонтером работал? А вот так, расскажу. Но сперва — о самой машине.

Думаю, БЭСМ-6 — величайшее достижение советского компьютеростроения, лучшая машина, созданная за 40 лет этого самого -строения (от выпуска МЭСМ в 1951 и до 1991 — завершения советской истории), последний шедевр академика С.А.Лебедева. Кто входил в машинный зал (именно зал — метров 200, не меньше), сразу ощущал — да, это суперкомпьютер! Огромные, уходящие вдаль, теряющиеся в затемненных глубинах зала ряды серых шкафов. Линейка лентоводов, их было штук 16, если не больше, — ленты располагались вертикально друг над другом (уникальный дизайн), так что шкафы были узкие и таких вот узких на беглый взгляд было столько, что крайние сливались, как сливаются лица солдат в шеренге. А за лентоводами в полумраке тяжко гудят магнитные барабаны на массивных чугунных станинах и ты физически ощущаешь их чудовищную энергию (к слову, много позже был свидетелем, как со шпинделя сорвался магнитный диск, который супротив барабана, что велосипед против «харлея»; так вот, этот диск прорвал, будто картонные, три шлакоблоковые перегородки, покрушил по пути шкафы с бумагами, ворвался в бухгалтерию и там наполовину вгрызся в кирпичную стену — счастье, что случилось это в обеденный перерыв и обошлось без жертв)… У входа в зал — устройства ввода-вывода. И сколько же их! Для перфокарт, для перфолент. Два барабанных принтера (АЦПУ) молотят беспрерывно, на глазах тают толстенные пачки белой фальцованной бумаги, складываясь в приемный поддон уже отпечатанными… А посредине — центральный пульт управления: из четырех секций, состыкованных под углом и как бы обнимающих оператора полукругом. На пульте — тысячи мигающих светодиодов, индицирующих состояние ячеек памяти, регистров и т.д. (кстати, эти лампочки были набиты столь плотно, без зазоров, что образовывали гигантский, в несколько квадратных метров, экран — как на стадионе — и на этом экране, загоняя в соответствующие ячейки нужные значения, умельцы выводили движущиеся картинки: вот вино льется из бутылки, наполняя бокал, потом из бокала в рот или вот лунный модуль отделяется от корабля и садится на Луну; если не ошибаюсь, первые интерактивные игры были сделаны именно с визуализацией на центральном пульте БЭСМ-6 — еще одна забытая страничка компьютерной истории).

До сих пор помню, какое невероятное впечатление производило одновременное бешеное вращение магнитных лент и непрерывная печать — наглядная демонстрация работы многозадачной операционной системы разделения времени с пакетным планировщиком заданий и спулером печати (прошу прощения у непрограммистов, — наглядная демонстрация чисто конкретной крутизны). На прежних машинах достичь такого эффекта было невозможно, там ты сам пошагово инициировал работу машины, которая ощущалась именно машиной, от тебя зависящей. Кстати, современные десктопы и лаптопы, при всех их наворотах, занимаются ведь тем, что по-всякому реагируют на клавиатуру и мышку, т.е. по сути — исполняют приказы человека. К тому же они маленькие. А современные сервера в датацентрах доступны только специалистам, да и нет в них уже ничего такого массивно-вращающегося. Выходит, впечатление тогдашнее — не воспроизводимо. Кто сам не видал, пусть поверит на слово: это ощущение отдельной от тебя чудовищной мощи, какого-то зверя, живущего своей жизнью. И вот ты должен его обуздать, навязать ему свою волю, направить его энергию туда, куда тебе (а не ему) надобно. Это пьянящее ощущение власти делало работу с суперкомпьютером неодолимо притягательной, как наркотик…

Конфигурация машины постоянно наращивалась. Поначалу памяти было 32 килослова (по 48 бит), потом ее учетверили. Где-то, кажется, в 1970 году появилась ОС «Диспак» и к машине подключили дисплеи Videoton — маленькие такие, аккуратненькие, показывали всего 16 строк текста. Всего?! Это была подлинная революция в общении с компьютером — программист сидел за экраном, правил программу, не сходя с места отправлял на отладку-счет и на экране же видел результаты… Вообще, машина была на удивление современная. Судите сами: виртуальная память страничной организации со своппингом на барабаны, мультизадачность, защита памяти, конвейеризация… Ну все, все, остановился с техническими подробностями…

Итак, я стал работать ночным оператором на БЭСМ-6. Вечером заходил в лабораторию и забирал задания: колоды перфокарт и ленты. Моя задача была в том, чтобы как можно оптимальнее спакетировать эти задания: совместить, к примеру, долгий расчет с серией коротких отладочных прогонов, приняв во внимание кому сколько потребно лентоводов. Планированием пакетов занимался и сам компьютер, но с человеком ему не совладать: из нормативных восьми часов счета я неизменно «натирал» не меньше полутора в свое личное, безраздельное пользование. Такой себе многотонный персональный компьютер получался. И вот это «свое» время я тратил на освоение программирования. А даже если б и не хотел осваивать — пришлось бы. Аспиранты давали программы на отладку и говорили: «ну, ты там глянь, чего-куда, если что не так». Действительно, ошибся человек в пробивке карты, не ту букву ввел или там запятую пропустил. Формально я должен был распечатку с опечаткой забрать и утром страдальцу вернуть — все, его проблемы. Но что я, не могу тут же подправить и целые сутки (до следующей ночи) человеку сэкономить? И иметь, как результат, с ним хорошие отношения? Понятно, как я поступал — старался помочь, как мог. А чтобы мочь — штудировал ФОРТРАН, первый мой язык программирования. В ту пору еще и книжек по нему не было, мне вручили самодельный том с отвратительно «отрэмленной» (помните этот советский ксерокс?) инструкцией по CERN-FORTRAN. Чуть позже появилась книжка Мак-Кракена и Дорна «Численные методы и программирование на ФОРТРАНе». В коричневом переплете. Она до сих пор со мной — сорок лет. Всего-то. Конечно, давно ее уже не читаю, но берегу как память…

Первая программа, которую не писал, но дописывал, был популярный в то время «наборщик» (программное имя «CONSUM»). Это была программа форматирования текстов, набираемых на перфокартах. Первая позиция карты резервировалась для управляющего символа. Осталось в памяти: ‘I’ — начать абзац, ‘C’ — центрировать строку, ну и так далее. Уже в те годы программа интенсивно использовалась для подготовки разных руководств и инструкций. Хотя на тогдашних принтерах был только один регистр (прописных) букв и тексты получались не шибко красивыми, но зато не было в машинных залах удушающего гэбистского контроля за подготовкой и (в особенности) копированием документов. Ведь самый невинный технический текст размножить без санкции «товарища майора» можно было только подпольно, за бутылку и с определенным риском. А на компьютере — печатай себе, кто тебя проверит. (К слову: вот ведь что интересно. Знали, знали ведь гэбнюки, что народ в машинных залах на принтерах не только инструкции по программам, но и Высоцкого, и Стругацких, и Мандельштама с Ахматовой, и — страшно вымолвить — Солженицына печатает. Знали! А ничего, вот ничегошеньки поделать с этим не могли. Странно. С машбюро, с РЭМами, со светокопировками — без проблем: железная дверь и марш за разрешением в первый отдел. А с компьютерами как? Железную дверь поставить, шмонать на выходе? Лейтенанта рядом с каждым принтером посадить? Вроде и можно, а вот — хрен! Где-то читал, что именно компьютер (и особенно — персональный) похоронил Советский Союз. Что-то в этом есть)… Так вот, сперва заказали мне встромить в наборщик переносы слов по правилам русской грамматики, каковой алгоритм имелся, но написанный на АЛГОЛе. Справился. Потом добавил туда полноценную подсистему табличного форматирования, обрамление страниц рамками (по стандарту ЕСКД) и наконец — режим двухпроходной печати на листе по две страницы и с двух сторон так, чтобы после фальцовки-разрезания получалась книжечка…

После «наборщика» ученичество мое кончилось. Я получил для изучения опять же самодельную, отпечатанную на машинке, со вписанными от руки формулами, книгу Зенкевича «Метод конечных элементов» (изумительная по простоте, доступности изложения книга!), которую надлежало проштудировать и включиться в основную работу лаборатории. Проштудировал, что очень помогло в учебе: фатальный для многих, зловещий «Сопромат» Беляева читался после Зенкевича без особых проблем. И в основную работу включился, честно писал свои кусочки для разрабатываемой в лаборатории большой системы прочностного анализа. Честно, но… без фанатизма. Во-первых, понимал, что «хоть гопки пляши», а в аспирантуру меня не пропустят. А во-вторых, протопталась к тому времени тропинка, чтоб деньги зарабатывать. И немалые деньги.

Почти весь первый курс я проучился, будучи единственным евреем на потоке. Как вдруг появился (по переводу) соплеменник. Мы сразу друг друга заметили и подружились. Он был старше меня, закончил техникум, поработал в Киеве в проектных конторах, поступил (киевлянин) в институт в другом городе и вот — перевелся, наконец, домой (обычная история). Намеревался он немедля начинать работать. Стипендия ему (как и мне) хотя бы и при круглых пятерках не полагалась — у нас в институте она назначалась не по успеваемости, а по «социальной справедливости»: детям рабочих и селян — да, детям инженеров и прочих интеллигентов — фиг. Впрочем, хоть бы и была — как на нее прожить взрослому парню? И мне уже мое иждивенчество в печенках сидело. Тут мы сразу пришли к согласию. Вопрос, где? А там, где он раньше работал, в расчетном отделе считать колонны, фундаменты, фермы, подкрановые балки. Работа эта сдельная, оплата от числа «форматок» (листов, заполненных формализованной записью последовательности расчета). Вычисления, естественно, делаются на арифмометре или на клавишной вычислительной машинке — это был тогда в большинстве киевских проектных контор самый передовой рубеж, cutting edge, последний писк моды. (Какие там компьютеры? На весь город — десяток наберется). Ага-а-а! В голове у меня начал вырисовываться бизнес-план… Проблема только, как устраиваться на работу. У него-то, у товарища, есть родственница домохозяйка, которая, чтобы стаж ей тикал, готова свою книжку положить, а вот как тебе? Да без проблем — у меня дома лежит собственная трудовая! Немая сцена…

Тут надобно бы пояснить молодым читателям, что все мы в совчине были государственными рабами. Когда приходил человек на первую свою работу, на него заводилась трудовая книжка, где в дальнейшем фиксировались все места его службы, должности, квалификация, награды и взыскания — все! Хранилась она в отделе кадров. При увольнении выдавалась на руки, при поступлении на новую работы — изымалась снова. И так — пожизненно, до выхода на пенсию. Что до студентов, то кто поступал в институт, успев поработать, тот сдавал трудовую в канцелярию и получал ее по окончанию учебы. Наличие-отсутствие книжки у студента тщательно фиксировалось и об этом затем сообщалось в отдел кадров предприятия, куда он «распределялся». Таким образом, без трудовой поступить на работу можно было только один раз в жизни — в самый первый раз. Завести себе две книжки было практически невозможно. А я вот, на тебе — взял, да завел. То есть, покамест припрятал, утаил свою и вовсю использовал, пока учился. А как закончил институт, на «законном основании» получил вторую. Но об этом позже. Осталось объяснить, к чему все ухищрения. А к тому, что если ты хочешь подрабатывать где-то, принеси с первой работы справку, что дескать знают и не возражают. Однако, инженерам и на таких условиях «совместительство» было запрещено. Студенту дневного курса — сторожем можно, а расчетчиком — фиг. Заботилась о нас родина, чтоб ненароком лишнюю копейку не заработали. Точнее, копейку-то ладно, а рубль — низззя! Потому что ей не просто рабы были нужны, а нищие рабы…

Ну вот, устроились мы оба расчетчиками со сдельной оплатой и вскоре заделались героями-стахановцами. Считали больше и качественнее всех остальных. А работала наша маленькая фирма вот как: мой товарищ ведал контактами с клиентом, набирал заказы. Он же, лучше меня разбираясь в строительной механике и имея опыт расчетов, делал постановки задач, четко описывал алгоритмы. Я же тихонечко их программировал, а потом прогонял на своем персональном суперкомпьютере БЭСМ-6. Программы эти были странноватые: они имитировали ручной счет, т.е. выводили на печать все промежуточные результаты, как если бы считал человек. Только человек — опытный расчетчик — пыхтел дня три, а я вводил исходные цифры и шел вынимать из принтера распечатку — на круг три минуты. Оставалось переписать с распечатки на форматки и получить деньги. Впрочем, со временем в фирме появились две симпатичные сотрудницы, которые аккуратно переписывали все округлым девичьим почерком, т.е. каждый занимался своим делом. Фирма процветала — деньги в кармане всегда были и студенческие годы прошли вкусно… А что потом? Товарищ мой как-то уверовал, что нас оставят в аспирантуре (при наших-то «заслугах», рекомендациях кафедры, дипломах всесоюзных студенческих научных сборищ). И когда этого не случилось — сильно осерчал и свалил в Штаты. Мне свалить не удалось, так как загребли на военную службу, где без всякой моей вины наградили первой степени допуском (что хуже, чем сифилисом). Пришлось мне, по возвращении, выстраивать бизнес заново — на двух моих трудовых книжках и совсем с другими компьютерами. Начиналась эпоха ЕС ЭВМ. Но это уже совсем другая история…

003. Семидесятые. ЕС ЭВМ

Кажется, ни одна техническая инновация в Советском Союзе не породила такого дружного неприятия специалистов, как внедрение ЕС ЭВМ. Осуждали, ругали и проклинали «еэски» все: теоретики и практики, хакеры и пахари, эстетствующие программеры и запойные электронщики, люди самых разных взглядов — от патриотов-почвенников до низкопоклонствующих западников. При столь редком единодушии столь разных людей аргументы их неприятия были весьма разнообразны: от версии, что это де диверсия ЦРУ и Моссада, с целью загубить замечательные отечественные разработки, насильственно насадить в стране устаревшую западной технику и тем усугубить ее отставание от Запада, до версии, что это де очередная глупость партийных чинуш, науськанных бездарными но коварными интриганами из Академии наук и ГКНТ, имеющими целью загубить замечательные разработки их талантливых но наивных оппонентов с помощью насильственного насаждения в стране устаревшей западной техники, хотя бы это и усугубит ее отставание от Запада…

А ведь как хорошо, идиллически начиналось. Весть, что разворачивается массовый выпуск мэйнфреймов для деловых приложений на базе тогда самой популярной архитектуры IBM/360 в кругах, как говорится, «широкой программистской общественности» был встречен с энтузиазмом. Тут я могу быть свидетелем. Не знаю, какие соображения были у обитателей высоких кабинетов, но наш брат программер воспринимал это просто: больше машин — больше задач — больше спрос на мои услуги. Помню книжку Джермейна «Программирование на IBM/360». Она вышла в 1971 году каким-то огромным тиражем, но все равно — всем не хватило. За книгой гонялись, ею спекулировали с немалым наваром. Мне повезло купить и я читал с интересом, постепенно переходящим в восторг. Толстенный том был хорошо написан и переведен, содержал массу технических сведений и кроме того, вырисовывал целостную картину — по мере вникания в цели и концепции проекта архитектура IBM/360 все больше и больше поражала своей мощью, универсальностью, совершенством и элегантностью. То, что машинный ряд собирались без затей заимствовать (цельнодрать), никаких нареканий не вызывало. Наоборот, как раз в то время удалась аналогичная затея с автомобилями — вышла в свет легендарная «копейка», которая смотрелась… помните как — на фоне «москвичей» и «горбатых запорожцев». Так же смотрелось семейство 360 на фоне «минсков» и «уралов» — как роскошный американский кадиллак. Не просто лучше по всем статьям, но… небо и земля. Сравнение с БЭСМ-6 было некорректным: там массовые универсальные ЭВМ эконом-класса, тут числодробилка (number cruncher) — суперкомпьютер, заточенный под скоростные математические расчеты и стоящий бешеных денег. Однако, даже при столь некорректном сравнении было видно, что большинство архитектурных «наворотов» БЭСМа в новейших на тот момент машинах IBM/370 (семейство 360 было и впрямь слегка устаревшим) реализовано с избытком. В общем, фанфары играли… играли… играли… играли… игра-а-а-а…

Только в 1973 мне довелось увидеть первую машину ЕС-1020. И она… не работала. Ее налаживали, налаживали, налаживали… Наконец, к концу года заработала с горем пополам и оказалось, что машина по памяти, быстродействию, периферии слабее, чем «Минск-32», который уже лет пять как скромно трудился себе в соседнем зале. И так повсюду. Обещанные массовые машины действительно поступали туда, где еще вчера обладание настоящей ЭВМ было несбыточной мечтой: в рядовые (не оборонные) проектные институты, КБ и НИИ, в областные статуправления, на предприятия министерств, не входящих в пресловутую «девятку». Однако, качество техники было ужасающим, она налаживались месяцами и требовала неустанных усилий для поддержания работы. Конечно, были исключения. Кое-каким счастливчикам перепадали немецкие 1040 и польские 1032. Которые работали! Если с немецкой техникой реальность соответствовала ожиданиям — от аккуратиста немца халтуры и не ждали, то от гжечного пана поляка, от его маленького славянского Парижа (Варшавы) можно было ожидать красивых шмоток, журналов мод, всего такого кружевного-галантерейного, но чтоб хороших компьютеров… Однако, добротная продукция братьев-демократов была каплей в море бессовестного брака, где особенной наглостью отличались «тридцатки» — творения армянских мастеров. Те попросту приходили без трети комплектующих. Шутили, что их «разливают» в подсобном цеху Ереванского коньячного завода. Шутки шутками, но первоначальный энтузиазм и большие ожидания мало-помалу сменялись раздражением и неприязнья к «этой затее». Затея массовой компьютеризации явно пробуксовывала.

Честно говоря, неверно будет всех собак вешать на заводчан. Совершенно неготовой оказалась инфраструктура. Сплошь и рядом бывало, что в организацию приходит ЭВМ, а машинный зал под нее еще только строится. Контейнеры с оборудованием, стоящие во дворе под дождем и снегом — отнюдь не редкая картина. По сходному делу, кстати, мой отец был пропечатан аж в «Правде». К ним вот так же привезли новую машину, а помещения вычислительного центра не закончены. На улице — январская лютая стужа. Оставить там — загубить миллионную технику. Отец распорядился очистить «ленинскую комнату» в рабочем общежитии от гипсового идолища и престола со святыми дарами (сиречь, почетными грамотками и вымпелами), от столов, застеленных тяжелыми бархатными скатертями, на которых монтажники и крановщицы предавались несуществующему в советской стране сексу. Все это убрали, а в святилище затащили ящики. Что тут началось… Обиженные обитатели общежития стукнули в газету, приехал корреспондент и с гневным пафосом рассказал читателям страны, как в славном украинском городе славные украинские парни и дивчины — строители комунизма — придя в общежитие после героической трудовой вахты шли в ленинскую комнату трах… хм… конспектировать «эту… как ее… переписку Энгельса с этим… как его — дьявола — с Каутским». Но главный инженер такой-то, ради презренных железок, сорвал регулярные занятия по идейно-нравственному воспитанию трудового советского быдла… Увы, находятся еще политически близорукие партийные руководители, не сознающие всей важности правильной расстановки инженерных кадров в духе решений хернадцатого съезда партии… Передовой рабочий, парторг бетономешалки Остап Петрович Переперденко ставит вопрос по-пролетарски, ребром: «На кого работаешь, Исакович?»… Прокуратура, проверки, комиссии. А бросил бы под снегом, ни одна собака бы не тявкнула…

Неготовность сказалась и в острой нехватке специалистов — электронщиков и механиков, программистов и постановщиков задач, технологов и операторов. Спешно созданные факультеты ИВТ и АСУ выпустили первых питомцев лишь к середине десятилетия. И кого? Зеленых новичков с нулевым опытом. При таком раскладе тертые программеры были нарасхват и я не сильно переживал насчет работы… Меж тем заканчивалась моя учеба. В отличии от своего друга, я не питал иллюзий насчет аспирантуры. Оставить меня в лаборатории инженером не могли — не было «ставки». Так что, расставание с БЭСМ-6 было неизбежным. Да и наш маленький бизнес тоже подходил к логическому завершению — в проектные конторы со скрипом, но стали поступать компьютеры. Руководители расчетных секторов становились начальниками отделов автоматизации проектирования. Наш многолетний клиент и благодетель не был исключением. Шила в мешке не утаишь — он давно знал, что мы считаем на машине. Теперь это обстоятельство сильно его вдохновляло, он жаждал заполучить нас вместе с уже готовыми (!) программами. Что ж, ему карьера, нам деньги — это была честная сделка. Так что, я продолжил у них числиться, только вместо расчетчика, стал техником-программистом. По распределению же попал в совершенно замечательную фирму (маленькое КБ и при нем опытное производство), куда никто из сокурсников не пожелал идти: на краю города, принадлежит министерству сельского хозяйства (!) и не сулит никаких карьерных перспектив. Там я встретил прекрасный коллектив, на треть состоящий из инвалидов пятой графы, на другую треть — крепко пьющих, а на третью — заядлых лодочников и яхтсменов (которых удерживало там расположение: на берегу Днепра, аккурат рядом с эллингами киевского яхт-клуба). Разумеется, приведенная классификация не совсем точна; было там немало личностей, входивших сразу в две и даже во все три вышеуказанные категории. Но программист я там оказался один и мне выдали карт-бланш. Что делать? Автоматизировать все — от прочностных расчетов до бухгалтерии… Только приступил к делу, как меня загребли под красные знамена.

Армия — период жизни колоритный, но совершенно не относящийся к теме рассказа. Поэтому, кратко: ушел — вернулся. Туда же, на ту же работу, к тем же людям (только с другом своим попрощался на перроне у вагона Киев-Чоп, как нам тогда казалось — навсегда)… Пока я служил, с машинами полегчало — стали выпускать более-менее приличные ЕС-1022 и 1033. И еще — мою любимицу М4030. Которая вообще-то к ЕС отношения не имела, проходила по разряду управляющих машин, но поскольку была клоном немецкого мэйнфрейма Siemens BS2000, который в свою очередь был командно-совместим с IBM/360, то все ЕСовские программы на ней благополучно шли. А достоинство у нее было одно — пахала как трактор… Ну вот, вернулся из армии и продолжил трудиться. На двух работах. И… даже не знаю, что еще добавить. Это в юности все такое яркое, выпуклое и каждый день — новое. А потом — работа, заботы, работа, заботы, работа…

Расскажу о языках ЕС ЭВМ. Как все «старики», пришедшие из мира научных компьютеров, я продолжал писать на ФОРТРАНе. Впрочем, в те времена было еще немало по-настоящему (в моих глазах) старых (под и за сорок) программистов, признававших только и исключительно машинный язык (ассемблер). Великая битва между благородными ревнителями чистоты и строгости священнописания в кодах и вульгарными расточителями, думавшими лишь о собственном удобстве и скорости программирования (на высокоуровневых языках) и нисколько не озабоченными сверхэкономным распределением драгоценных ячеек памяти, эта идеологическая битва была к тому времени с треском пуританами проиграна. Ввиду того, хотя бы, что давно уже не драгоценная память становилась все дешевле и все больше, а вот труд человека не дешевел — даже в Союзе — и мозгов у него тоже не прибавлялось. Но как остатки разбитой, но не сдавшейся великой армии, как несгибаемые ревнители истинной веры, предпочитающие костер троеперстию, тут и там попадались чудаки, готовые уволиться, но не оскверниться ФОРТРАНом, КОБОЛом или особо ненавистным им кудряво-барочным ПЛ/1. На самом деле, для пишущего на ассемблере всегда найдется работа, например, разрабатывать драйверы устройств. Однако, вид умного, бесспорно заслуженного ветерана, маниакально-каллиграфически выписывающего «в кодах» программу печати какой-нибудь бухгалтерской ведомости, которая на КОБОЛе клепалась за полчаса, вид этот внушал жалость. Счастье их, что в Союзе увольняли только за совсем уж беспробудное пьянство (и за «политику»), так что встретить сих курьезных персонажей можно было аж до последних лет советской истории.

ФОРТРАН — прекрасный язык, идеально заточенный под вычислительные задачи. Я работал на нем сорок лет назад и кто поверит, что вот сейчас, в данную минуту я на одном экране пишу вот эти самые воспоминания, а на другом экране открыт текст ФОРТРАН-программы, которую правлю по просьбе клиента… Однако, помимо инженерных расчетов мне надо было обслуживать бухгалтерию и плановый отдел, где применение ФОРТРАНа становилось крайне неудобным и неэффективным. В поисках подходящего инструмента я познакомился с великим творением легендарного американского адмирала “Amazing Grace” (Grace Hopper), в память о которой плавает по волнам эскадренный миноносец Тихоокеанского флота США “USS Hopper”. Конечно, я говорю о КОБОЛе. Подобно ФОРТРАНу, этот язык идеально заточен под свою проблемную область (что даже в названии отражено: COmmon Business Oriented Language — COBOL). В мире языков программирования КОБОЛ занимает то же место, что китайский среди языков человеческих, — он самый распространенный. На нем написаны миллионы программ, сотни миллиардов строк кода. И это заслуженно: главные принципы языка, гениально воплощенные Грейс Хоппер, — самодокументируемость и расширяемость — актуальны по сей день и по сей день лучше всего реализованы… в КОБОЛе. В нем немало архаичных, наивных черт — ведь язык создан полвека назад. Над КОБОЛом всегда потешались за его заумное многословие. Однако, столь же заумно многословен язык юридических документов. У них, у этих языков, много общего — оба призваны максимально четко описывать (не кодировать и не выражать формулами) сложные взаимоотношения (людей ли, объектов программ). Тексты на обоих могут читаться, пусть и с трудом, как тексты на английском языке. Почему же о КОБОЛе так мало говорят сейчас, почему молодежь его не знает? Моя версия такова: по той же причине, по какой сейчас не носят плиссированные юбки или рукавчики-фонарики — вышел из моды. Но бывает, что мода возвращается (это я не только о юбках)…

И еще об одном языке. Неудачном. Сошедшем со сцены. Но это была великая неудача, достойная уважительного упоминания. Я говорю о ПЛ/1. В начале 60-х, реализуя амбициозных проект «компьютеров на все случаи жизни» (название System/360 означало 360 градусов, т.е. полный круг) фирма IBM решила создать и язык на все случаи, назвав его скромно Programming Language One (PL/1). Цель была благородная: чем изучать два языка, один для научных и инженерных расчетов (FORTRAN), другой для бизнес-приложений (COBOL), программист мог бы пользоваться одним универсальным. Самое поразительное, что столь грандиозный замысел был-таки реализован. Язык получился сверхсложным и громоздким, что обычно называют причиной его неуспеха и раннего забвения. Мне думается, причина не в этом, а глубже — в психологии человека, в громадном различии двух миров — науки и бизнеса. Программист, моделируя маленькие фрагментики того или иного мира, думает на языке того или иного мира, а пишет — на языке программирования. Ему тем легче работается, чем меньше разрыв между двумя языками (каковой он преодолевает в своей голове; по сути — труд переводчика). А тут, в попытке совместить несовместимое, смешали в одной тарелке торт и огурец. Ну так он, закусывая водку, выковыривает ломтики огурца, а налив стакан чая, — кусочки торта. То есть, вместо двух языков использует два диалекта одного: что в лоб, что по лбу, да только и огурец подслащен, и торт подсолен… Так или иначе, в 70-е годы ПЛ/1 был еще очень популярен, его преподавали в институтах и широко применяли. Мне он был не шибко нужен. Однако, в конце десятилетия, уже на новой работе, пришлось ковыряться в чужих программах, на нем написанных… Впрочем, по порядку.

Я трудился себе и до 1979 года все шло хорошо. А тут как-то разом разладились. Мой благодетель, для которого десять лет назад стал делать якобы ручные расчеты, был уже замдиректора. По старой памяти он ко мне благоволил, но в отделе автоматизации образовалась теперь чертова прорва начальников. И мой «особый» независимый статус, а главное — свободный график посещения работы новоиспеченных бугров сильно напрягали. Главный же босс сидел слишком высоко, чтоб меня отмазывать, да и полезность моя для него, прямо скажем, поуменьшилась… И в замечательном конструкторском бюро на берегу Днепра тоже пошли нелады. Новый секретарь парторганизации, засланный к нам из райкома, крепко меня невзлюбил и решил извести. Не меня одного: вскоре став директором, он лет за пять сделал в конторе полный «юденфрай». Но начать решил с меня… Так вот, звонит мне начальник отдела кадров: «Зайди». (Он, напротив, душевный был дядька. Интересно, однако: везде, где я работал, парторги были редкостными гнидами, а кадровики — порядочными людьми, насколько это возможно на такой говенной должности). Я зашел, он говорит: «Прошла информация, что ты на двух работах работаешь. Смотри, может плохо кончиться. Завязывай». Я не выдержал: «Да что ж это за блядство! Я что, ворую? Вред наношу? Вкалываю как карла, чтоб семью кормить. Честно же зарабатываю! Кому от этого плохо?» Он: «Ты чего от меня хочешь? Сочувствия? Сочувствую. Ну и?» Я говорю: «Посоветуйте». Он: «Совет простой — ищи другое место, здесь тебе житья не дадут» — парторга прямо не назвал, но я понял, откуда ветер дует — «И с той, второй своей работой завязывай, давай»… Невдолге прихожу на ту работу, а микроначальничек (без году неделя) начинает канючить: вот де не являюсь как все к 9-ти утра, пора этому конец положить. «Действительно, пора» — отвечаю. Положил… заявление. Забрал и припрятал ту, первую, книжку. Десять лет она меня кормила, но дальше продолжать становилось опасно. И сразу же я почувствовал, что значит жить на одну зарплату…

Как вдруг (не раз со мной бывало вот такое «как вдруг») звонит приятель: «Слушай, не хочешь у нас лекции почитать?» Я хотел, причем, на любую тему, хоть по византийской истории. Оказалось, все-таки, по ОС ЕС. «Всегда готов!» Лекции инженерам читать дозволялось. Оплата через общество «Знание», все законно. Читаю… Прихожу за деньгами — выдают половину оговоренной суммы. «Что такое?» — «А это новая инициатива. Все лекторы перечисляют половину гонорара в Фонд Мира, на поддержку борющегося народа»… Уж не помню, кто там из троглодитов о ту пору за мир боролся. Ну, что ты будешь делать? Говорю ребятам: «Не выйдет дальше лекции продолжать: раздевают, суки» — «Да ладно» — отвечают — «У нас к тебе другое предложение. Давай к нам в наладку. Работа артельная, ставка плюс командировочные, да премии за срочность-срачность, за то, за се, да заказчик на объекте обязательно чего-то сверх плана захочет и налом оплатит. По командировкам мотаться, конечно, но… жить можно» Я подумал и пошел…

Работа в «наладке», вечные мотания по заводам, промышленная автоматизация (АСУ ТП, как тогда говорили) — это другой образ жизни, другой круг общения, другой мир. Естественно, что другие компьютеры, другие задачи, другие языки и системы разработки. Но покамест я должен был заканчивать старые проекты, унаследованные от предшественника. Что, кто-то подумал, что меня пригласили, да на немалые (по советским меркам) деньги за мои красивые глаза или за хорошо прочитанные лекции? Завал у них случился, понадобился золотарь дерьмо разгребать. Вот эти-то, унаследованные, проекты были ориентированы на ЕС ЭВМ и я с ними года два проваландался. Так что, в последний раз зашел в ЕСовский машинный зал в 1981 году. И там стояла все та же ЕС-1033…

004. ЕС ЭВМ — pro et contra

Итак, в начале 80-х продолжали работать все те же ЕС ЭВМ, основанные на 360-й архитектуре, которые были заявлены десятью годами раньше. Тогда собирались за пару-тройку лет наладить выпуск этих «бюджетных» моделей, а затем, набив руку, быстро перейти к старшим моделям архитектуры семидесятых годов — 370. Стратегическая цель была: ликвидировать за десятилетие семидесятых отставание от Запада, существенно обозначившееся в шестидесятые годы. Давайте разберемся, что получилось. Но для начала определимся с «архитектурами», всеми этими магическими кодами 360, 370…

Надо понимать, что «новизна» архитектуры — на самоцель, это не модный фасон платья. Легендарный Gene Amdahl и его инженеры проектировали System/360 в начале 60-х, а первый компьютер этого ряда вышел в свет в 1964 году. Это была подлинная революция в компьютерном мире, но… в компьютерном мире время спрессовано донельзя и десятилетие есть целая эпоха, век. Уже в 1970 году IBM анонсировала архитектурного наследника — System/370. Почему? В 360-х машинах не поддерживалась т.н. виртуальная память. Специалисты знают, что это, другим же нет нужды забивать голову: расскажу, к чему это приводило. На таких машинах крайне трудно, да практически невозможно организовать мультиобработку, т.е. одновременное выполнение разных программ, чтоб они эффективно разделяли ресурсы компьютера и не мешали друг другу. Если этого нет, то плакали все идеи (очень неглупые, кстати) о создании вычислительных центров коллективного пользования (ВЦКП). Без этой возможности телеобработка, т.е. доступ к машине многих пользователей напрямую с помощью дисплеев, становится тоже практически нереальной (можно было пытаться делать одну монолитную программу, работающую со многими пользователями, но на практике это выливалось в такой геморрой, что подобных программ самыми героическими усилиями было создано очень мало). Итак, машины System/360 (и их архитектурные клоны ЕС ряда 1) можно было использовать в небольших организациях, для автоматизации уровня отдела, фактически — как мини-компьютеры. Что тоже было полезно, нужно и замечательно, так что сама IBM продолжала выпускать 360-ки аж до 1977 года, пока их, наконец, не вытеснили «настояшие» мини-компьютеры, стоившие существенно дешевле. Для автоматизации же уровня предприятия, тем паче — для центров коллективного пользования применялись все более и более мощные мэйнфреймы 370-й архитектуры (которая сама постоянно пополнялась новыми свойствами, отвечавшими потребностям рынка — вычисления повышенной точности, расширение адресного пространства, поддержка виртуальных машин). Это на проклятом Западе. А что в Союзе?

А в Союзе с горем пополам лет за пять научились делать «бюджетные» модели 360-й архитектуры, т.е. большие мини-ЭВМ для небольших рабочих групп. И все, дальше затык. Десятилетие спустя настоящих мэйнфреймов (главной цели всей затеи) так и не появилось. То, что выпускали — использовали, конечно, но с удручающей неэффективностью. Был, к примеру, в проектном институте или в заводоуправлении отдел АСУ, а в нем –десяток-два людей, обслуживающих ЭВМ и ничего по профилю предприятия не делающих, — программистов, электронщиков, операторов, механиков. И вот конструкторы и расчетчики, плановики, бухгалтеры и сметчики должны были писать на бумаге свои заявки, по которым готовились на перфокартах задания на счет (с неизбежными ошибками ввода, проверками-перепроверками-переделками по многу раз), потом ночью машина считала и наконец, дня через три (о счастье!) на стол пользователя падала километровая распечатка, в которой он выискивал нужный ему показатель. (Это вместо того, чтобы прямо на рабочем месте самому ввести с клавиатуры данные и на экране посмотреть результаты расчета — без посредников и за десять минут). Да проще на счетах или на линейке посчитать! Что многие и делали…

Хороша ложка к обеду. За десять с лишним лет сложилась целая ЕС-индустрия — заводы, НИИ и КБ, издательства и ученые советы, писались книги, защищались диссертации, строились наполеоновские планы…. И все это было уже никому не нужно. Вроде бы освоили, наконец, выпуск долгожданных 370-х аналогов. Случись лет на семь-восемь раньше — был бы триумф. Сейчас же — никому не нужно… На дворе стояли восьмидесятые и компьютерный мир сотрясал структурный кризис: централизованные вычисления (с мэйнфреймами, с вычислительными центрами коллективного пользования) стремительно вытеснялись моделью распределенной обработки данных прямо на рабочих местах (персональных компьютерах), которые соединялись между собой локальными сетями и оснащались по мере надобности серверами для хранения общей информации. Мэйнфреймы становились нишевыми изделиями, их рынок схлопывался под натиском миникомпьютеров и «писишек»…

Даже в СССР к началу 80-х уже выпускались «эсэмки», «искры», «электроники», не оставляющие «еэскам» никаких шансов. А потом (с Перестройкой) накатил вал дешевых персоналок «желтой сборки» и всей советской компьютерной индустрии пришел карачун… Последняя, посмертная уже страница истории — это начало 90-х — массовое зверское уничтожение «еэсок» (и других ЭВМ) ради серебра и золота в их платах. Происходило это на моих глазах и выглядело как… как мародерство на кладбищах. Крушили-терзали порой те же самые люди, что годами ухаживали за своей машинкой, которая худо-бедно кормила их. Ладно, не будем о грустном… Итак, затея под названием ЕС ЭВМ потерпела «полную фетяску». Ни одна из декларируемых целей не была выполнена. Споткнулись как раз на том, ради чего весь сыр-бор затевали: на организации массового выпуска высокотехнологической продукции, на развертывании инфраструктуры для ее эксплуатации. На том, чего в Советском Союзе органически, генетически не умели делать ни в одной из отраслей, кроме оружейной (и то, может это «кроме» от нашей неосведомленности?).

А с другой стороны… А с другой стороны, чего уж так убиваться? Ну, не выполнили программу ЕС, а программу КПСС выполнили? Как там насчет построения коммунизма к московской Олимпиаде?.. Если забыть об амбиционных программах, не тужиться «догнать и перегнать» Америку, то все выглядит совсем неплохо. На рубеже 70-х слово «программист» звучало… ну не как «космонавт», конечно, но на девушек производило впечатление. Особенно, когда я — юный программист — что-то записывал-зарисовывал на фальцованной АЦПУшной бумаге «с дырочками», небрежно так эту драгоценность отрывая и комкая, «мол, у нас добра такого завались», а потом невзначай, вроде как перепаковывая сумку, вываливал на стол пару магнитных лент и колоду перфокарт в «щечках»… Вспомните «программистскую сагу» — замечательную книгу Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Такой вот романтический флер окутывает занятия редкие — геолог, программист, астрофизик… Если б спустя десять лет решил бы сдуру очаровывать юных дурочек и произнес «я — программист», то… с тем же успехом мог сказать «я — механик». Хотя нет, что я такое говорю, механик на станции техобслуживания «жигулей» — это была очень, очень романтическая фигура, куда там программисту. В общем, за десять лет профессия стала обыденной, ЭВМы жужжали в каждой мало-мальской проектной конторе, НИИ, заводе. В бумагу «с дырочками» отлично заворачивались бутерброды, летом на грядках весело поблескивала магнитная лента (не забыть об этом рассказать), на перфокартах очень удобно было делать записи. Десятки если не сотни тысяч людей по всей стране зарабатывали свой хлеб около компьютеров и как показали дальнейшие события, сумели стать отменными профессионалами, востребованными на Западе. А кое-кто, не забывший свой ЕСовский опыт, вдруг обнаружил себя обладателем ценной и весьма оплачиваемой специализации и по сей день трудится на мэйнфреймах IBM…

Так что, moralité простое. Не стоит щеки надувать, лопаясь от гордости неизвестно за что, но и волосы драть на голове (у кого остались) тоже нет резону: была вот такая эпоха, не особо великая, но и не шибко плохая, кусок нашей жизни, в которой всякого понамешано — хорошего и дурного — и которую вспоминаем… с улыбкой.

005. Быт программиста. Командировки

После долгих и нудных технических рассуждений хочется порассказывать о чем-то простом, о житейских мелочах. Ну например, упомянул о перфокартах в «щечках», как о чем-то само-собой. Тут не все живую карту видели, а уж щечки… Это такие две твердые пластинки в размер перфокарты, которыми обкладывалась с двух сторон колода карт, чтоб не помялись, и все вместе стягивалось резинкой. Поскольку вещь полезная, то в магазине не купишь. Можно самому вырезать из плестиглаза или фанерки. А самые шикарные делали умельцы на киевском авиазаводе из прочного и почти невесомого алюминиего сплава. Они же из этого же сплава мастерили еще более важную в быту вещь — маленькие бобинки для магнитных лент. Стандартные бобины, те были двух типов — большие вообще в сумку не влезали, а так называемые малые тянули на добрый килограмм с гаком и ленты в ней было в разы больше, чем нужно для повседневных архивов. При том, что в экипировке, как у альпиниста, борьба за каждый грамм идет…

Вот представьте программиста, снаряжающегося в ночь на машину. Термос и бутерброды… ну, без них никак. Дальше, колоды карт с программами, которые в работе. Ленты с архивами. Ленты с данными. Последние распечатки с пометками — результаты подготовительной работы. Так, а книжку? Как без чтива время коротать, пока сидишь и ждешь результатов счета. Рюкзачок уже с усилием от пола отрываешь. А еще туда рабочую кофту или тапки. Или-или: летом тапки на ногах, кофта в рюкзаке; зимой — кофта на тебе, тапки в рюкзаке. Но так или иначе — должны быть. Попробуй-ка просиди в помещении восемь часов в теплых ботинках — взвоешь. И без шерстяной кофты никак нельзя, даже летом: в машинном зале всегда прохладно, а ночью, особенно под утро, — такой колотун. Так что кофта всегда или целиком на тебя надета, или вокруг поясницы: боль в спине (и в кистях) — это наше профессиональное. А случится прикемарить часок, так кофтой и накроешься — расстегнешь все пуговки, чем тебе не одеялко. Вот из-за этого, кстати, кофта и предпочтительней свитера — накрываемая площадь больше. Моя, к тому же, изначально была размеров на пять корпулентней меня тогдашнего, даже сейчас вполне привольно в ней помещаюсь… Да, сейчас! Она сейчас со мной, как же иначе. Мы вместе пропахали сквозь восьмидесятые, девяностые, уже в Новом Свете и в новом веке — нулёвые. Вместе, Бог даст, доскрипим десятые. Так что, потертая, чиненая не раз, с латками на рукавах — моя рабочая кофта висит себе в шкафу и, как только дело к зиме, я — невзирая на протесты домашних — опять «напяливаю это страшилище»… Знаю, в последнее путешествие обрядят меня в нелюбимый, пару раз в году надеваемый, костюм и ненавистный, считанные разы за жизнь надевавшийся, галстук. А по справедливости бы надо — в старых удобных джинсах да в рабочей кофте…

Ну вот, рюкзак на спину, в руку сумку с парой магнитных дисков (фунтов по десять каждый — ерунда) и программер-номад к походу готов. Как настоящий кочевник — все мое при мне — я могу передвигаться от машины к машине, как наши пращуры от колодца к колодцу… Конечно, кочевали далеко не все. Даже не большинство. Большинство составляли изнеженные жители оазисов, что изо дня в день отсиживались от звонка до звонка и ничего тяжелей бутерброда на работу не носили. Некоторые, чтоб не перегрузиться перемещаясь между своим столом и компьютером, имели при машинном зале персональные шкафчики (как в предбаннике) для лент и карт. Все у них было, кроме свободы… Но это — выбор каждого. Для меня дискомфорт кочевой жизни становился исчезающе малым, когда неспешно возвращаясь «с машины», видел толпу спешащих на службу, опаздывающих, бегущих (насколько позволяли каблуки и одышка), боящихся опоздать людей. И такую же толпу, вываливающую в пять часов из проходных, штурмующую автобусы и трамваи… Отмазываясь тем, что надо де ездить на машинное время в разные концы города и в разное, преимущественно вечернее и ночное время, я успевал поделать домашние всякие дела, заскочить на обе свои работы — сдать результаты расчетов и обсудить следующие этапы, вечером (или в ночь) сбегать на машинку, с утра поспать, опять порешать домашние проблемы, пройтись по магазинам, пока весь народ на работе. Ну и… коллективные радения на политучебах, тягучие до одури профсоюзные собрания, поездки в колхоз и на овощебазу — все мимо меня. «Я так страдал, я так рвался вместе с коллегами перебирать гнилую капусту, но… ах, какая жалость!.. опять не получилось — машинное время»… Однако, чтобы такая жизнь (на безопасном отдалении от родного коллектива) была возможной, надо иметь умного начальника, чтобы он четко видел, насколько больше ты ему лично выгоды приносишь в сравнении с офисным планктоном, и готов был тебя прикрывать. Без этого… приходилось искать другое пристанище, мне за двадцать лет — только однажды.

На новой работе было полно упомянутого планктона, сиречь теток, вязавших за своими столами десятилетиями и выковырять их оттуда было не легче, чем ржавые гвозди из стены (да никто и не пытался). Однако ж, кому-то надо и работать — фирма была отнюдь не академическим НИИ и отбрехиваться в конце года отчетом о благотворном влиянии партии на «косинус фи» как-то не могла. В незапамятные времена занималась проектированием и шеф-монтажем КИПиА (контрольно-измерительных приборов и автоматики). Упомянутые тетки во время оно чертили на кульманах релейные схемы и кроссовые шкафы. С тех пор автоматика плавно перетекла в автоматизацию (с компьютерами и программами). Однако, проектные стандарты не претерпели изменений и программы полагалось чертить, что они и делали (oх, не забыть бы рассказать, как чертились программы). Для того же, чтобы программы, помимо чертежных экзерсисов, все-таки работали, а проекты все-таки внедрялись на объектах, а институт — получал бы премии и прогрессивки, приходилось держать бригады трудяг, готовых вкалывать по-черному и мотаться по командировкам, но только платить извольте соответственно. И не наша забота, как там по бумагам, а фактически, — чтоб сдельно. Заказчики-заводчане тоже были мужики взрослые и хорошо знали: «технику надо смазывать, а техников — подмазывать». Так что там (на одной работе) зарабатывал я хорошо, на жизнь хватало…

Многолетними стараниями многих и многих советских научных и проектных контор слово «АСУ» и глагол из него — «асучивание» — стали синонимами деятельного безделья, пустопорожней имитации, псевдонаучной фанаберии. И это чистая правда. Но не вся. Немало было команд специалистов (ненавижу слово «коллектив»), которые это уничижительное клеймо совсем не заслужили. Особенно касается тех, кто занимался автоматизацией производства, технологических процессов. Не потому, что были такие сознательные и праведные идиоты. Боже избавь! Вот, как-то свалился вдруг в контору проект, даже название помню — АСП СОУ — «Автоматизированная Система Проектирования Систем Организационного Управления». Во как! Махонький компонентик эскизного проекта первой очереди АСУ СССР, сметной стоимостью в триллион (я не шучу, в триллион!) рублей. Там эскизный проект заканчивался в 2000-м году (дело было в 85-м), а ввод в эксплуатацию первой очереди — аж в 2050-м. Гуляй, не хочу! Гуляла по буфету, конечно, Академия Наук, но с какого-то бодуна капнуло амброзией и в нашу затрюханную контору. Так все оприходовали в лучшем виде, чтоб вы не сомневались. Не в моей бригаде эту панаму окучивали, но в соседней — свои ребята: отоспались, отдохнули, программы начертили, отчет написали, любо-дорого. Но если коту масленица раз в год, то программеру такое счастье — раз в жизнь. А обычно, к великому сожалению, «шара не канает» и работа твоя закончена, это когда обжиговая печь зафурычила, энергоснабжение комбината контролируется и «утренние-вечерние пики» сглаживаются, когда лист-катанка или химволокно пошли в пределах уставок, а датчики с вибростенда стали сообщать что-то, похожее на правду. Вот тогда — наконец-то! — подписываем акт сдачи-приемки, накрываем поляну и водку пьянствуем…

Командировочная жизнь не сильно сказалась на экипировке. Ну, бросаешь еще в рюкзак смену белья, зубную щетку да кипятильник. В командировке сидишь обычно на заводском ВЦ, или в цеху с заводскими инженерами, или спишь в заводской же гостинице. Ну, пройдешься-погуляешь разок по городу. Только много ли радости гулять по Северодонецку или Новомосковску, или по Балакову, вдыхая полной грудью аромат… нет, не цветущего миндаля, а того — с запахом миндаля, — что извергается из труб местного химкомбината. Правда, бывали командировки и в места, пригодные для жизни. Заводчане же — повсюду — лучшие люди, с кем довелось пересекаться. Грамотные, толковые инженеры, скромные трудяги, без столичной спеси, без академического гонора. Конечно, квасили в большинстве своем (особенно в России) по-черному. Ну, не они одни… Вспоминаю этих людей с грустью. Особенно, зная сейчас, что случилось дальше… Одно время приходилось ездить на Тираспольский ХБК. Тихий сонный южный город. Из тех мест, где «лучше жить, если выпало в империи родиться». Так тогда казалось… Летом хорошо было поваляться на пляже на берегу Днестра, что рядом с мостом. По этому мосту ездили на правый берег, в окрестности Бендер, закупать вино. Там уже настоящая Бессарабия. А в Тирасполе и вокруг — странная межеумочная земля, не Украина и не Молдавия. Тогда это никого не волновало… Рядом с комбинатом — книжный магазин, где спокойно себе лежали книги знаменитых тогда издательств «Картя Молдавеняска» и «Литература Артистикэ». Вот так просто заходишь в пустой магазин и покупаешь за 3 рубля толстенный том Воннегута или Маркеса, Ивлина Во или Фолкнера. Только почему или? И, и, и! Сейчас-то книжкой кого удивишь, но ведь то был 82-й год… А как славно приезжать туда весной. У нас еще холодрыга, а у них уже черешня продается — на таких веточках или палочках, к которым ягоды приматываются ниткой за черенки. Идешь с этой палочкой, как с эскимо, и обрываешь по одной ягоде. Дешевизна там была, в сравнении с Киевом, запредельная. Возвращались домой нагруженные овощами-фруктами, как мешочники из фильмов про Гражданскую войну… Войну… Десять лет спустя бомбили тот мост, что рядом с пляжем, и город, и не знаю, уцелел ли тот книжный магазин, и что случилось с теми людьми, с которыми вместе работали, а потом пили домашнее молдавское вино…

А бывали города, вызывавшие устойчивую неприязнь. Вот, не раз приходилось ездить в Калинин, в командировки в пресловутый «Центрпрограмсистем». Впечатления — самые гадостные. Понимаю, что так не бывает, непременно видел же я в Калинине и что-то хорошее, ну, красивых девушек хотя бы. Однако, в памяти осталось: мрачные краснокирпичные, до черноты закопченные заводские корпуса постройки начала века; и деревянные, посеревшие от времени, кособкие хибары с подслеповатыми оконцами. Будто попал в декорации фильма о тяжкой доле рабочих в царской России (по роману Горького «Мать»). И грязища — непролазная грязища во всяко время года. И дорога в этот самый ЦПС — в центральный на всю державу, на шестую часть планеты — фонд алгоритмов и программ: по склизким досочкам, в грязюку эту брошенным, через какие-то подворотни, мимо лавки с алкашами, сшибающими у прохожих монетку, недостающую до заветной бутылки шмурдяка,.. в истоптанную сотнями ног, грязную проходную, по вытертому линолеуму коридоров, к двери, которая перед самым твоим носом захлопывается: «обед». Твою дивизию!..

Тут надобно пояснить несведущему читателю обстоятельства дела. Когда-то в самом начале компьютерной эры в чью-то начальницкую голову пришла здравая (на первый взгляд) идея: а чего это, товарищи, одну и ту же задачу должны решать в нескольких организациях? У нас, чай, не капиталистические джунгли, конкуренции быть не может, экономика передовая — плановая. Ну так и воспользуемся ее преимуществами, т.е. пусть кто первый сделал какую программу, сейчас же сдаст ее в центральный фонд; другие же народные деньги попусту не тратят, не дублируют работу, а используют готовую. Ну, усовершенствуют там, если надо. Как не захотят отдавать в фонд? А сознательность? Ах, все равно не хотят! Так это мы быстро — издадим постановление, что покуда нет справки из ЦПС о приемке в фонд проектной документации, покуда тамошний клерк вам эту бумажку не подмахнул, сдача вашего проекта заказчику даже начаться не может; ни о каком выполнении плана, ни о какой премии и разговора нет. Система получилась: ius primae noctis — своего рода право первой ночи применительно к программированию. Что оно большой радости не доставляло, это можно пьесу Бомарше вспомнить. Только там (в пьесе) Альмавива не утратил еще величия и влиятельности; Фигаро привычно еще ему кланяется; сам комизм ситуации говорит о возможности полюбовного покамест ее разрешения. У нас же какой там смех, грех один. Ладно бы провинциалы (вроде моей конторы) на поклон туда ездили, так ведь столичные надменные фигары, институты, возглавляемые академиками и членами ЦК, тоже — куда денешься — отправляли ходоков на поклон к убогому тверскому альмавиве за заветной справкой. Кафкианский абсурд бессмысленного ритуала в том был, что никто ни разу этим фондом не воспользовался, захотел бы — не смог…

А почему, кстати? А потому, хотя бы, что сдать требовалось именно документацию, сиречь запись программы на бумаге. Это когда все только начиналось и программировали с помощью штырьков на коммутационной панели, идея может была и ничего; не прилагать же штырьки, в самом деле. С течением времени появились, правда, магнитные носители и в правила добавили, что комплект документации можно дополнить магнитной лентой. Ха! Отдать им еще на халяву и магнитную ленту. Ха-ха-ха! А списывать ее как? А самим что? Помидоры-то как подвязывать?..

Тут опять же надобно пояснить, какое отношение имеют помидоры к советским информационным технологиям. Самое прямейшее, чтоб не сомневались. По весне весь советский народ, как вы помните, выходил на свои шесть соток и высаживал картошку, огурчики, помидорчики и прочие овощи, которые по неведомым агрономической науке причинам упорно не хотели произрастать на миллионах гектаров колхозных полей… Ну так вот: помидоры надо подвязывать. Чем? В ход шли веревки всякие, бечевки, которые быстро размокали, рвались… короче — тот еще геморрой. То ли дело мы, причастные к передовым технологиям XX века. На наших грядках весело играли на солнце блестящие коричнево-черные полоски магнитной ленты — прочные, неразмокающие, они держались все лето и осень до холодов. Поэтому, по весне странная эпидемия косила магнитные ленты: они и падали-разбивались, и рвались в лентоводах и размагничивались с невозможностью дальнейшей эксплуатации. В одном знакомом ВЦ так даже крысы-мутанты обьявились — сгрызли, гады, целый шкаф с лентами аккурат в мае месяце… Короче, вы понимаете, что отдать за просто так ценнейший для домашнего хозяйства ресурс… ищи дураков.

Вредные калининские тетки ленты не требовали. Зато на книжках с документацией пытались отыграться… А тексты программ надо было представлять не просто так, а как всякую проектную документацию — на листах-форматках в рамочке и со «штампом» с тремя подписями (исполнитель, руководитель, нормоконтролер). Позже, к середине 80-х, было разрешено эти рамки-штампы выпечатывать на компьютерном принтере вместе с текстом, что породило лавину разработок оригинальных документаторов и усовершенствования западных программ (nroff-troff) на предмет научения их печатанию «в рамках»… Ну это все будет потом, а покамест требования ортодоксально-твердые: или рамка и штампик чертятся тушью от руки, или они отпечатаны типографски на бланке. Но тогдашние барабанные принтеры печатать умели только на фальцованной бумажной ленте. Так что оную ленту потом резали, наклеивали на бланки, а затем светокопировали «на синьки». Каковые (синьки) давали совсем не синий, а слабый красновато-фиолетовый оттиск на грязновато-желтом фоне. Но если даже кто-то особо зоркий мог на этих синьках различить текст программы, далеко не факт, что он видел всю программу!

Как я говорил, распечатку на фальцованной ленте надо было нарезать на листы. Ну вот, она и поступала к вечно пьяненькому переплетчику Яше (наша гордость — пьющий еврей-пролетарий). Так он устраивал тот еще брис! Если справа чуток больше рубанет — уйдут концы длинных строк. Потом по фальцам — чик-чик. Что там было около сгибов пропечатано, да кто ж теперь узнает. А если те листочки локтем задел и потом сложил, так вы думаете, в том же порядке? А если в это время клиент пришел книгу переплетать, бутылку принес (святое!), закусь; так листочки колбаску разложить они из клиентовой книжки, думаете, брали?.. Да, а сам я, как вы думаете, загодя, за месяц распечатав программу, потом ее больше не правил? А как же ее заставить работать, если ничего не менять? Работать она начинала аккурат в последнюю ночь перед сдачей…

В общем какого качества макулатура сдавалась, всем было ясно. Однако ж, надо тащить это дерьмо в Калинин. А начальство норовит, как всегда, совместить-сэкономить. Едешь себе в нормальную командировку. «Вот и славненько; заскочишь (!) в Калинин, сдашь там махонький, легонький совсем (на пуд с гаком!) проектик». Куда деваться, тащишь. Можно представить, — с каким чувством. А тамошним теткам этот негативный заряд, вероятно, передается и они в ответ начинают куражиться. Скажет одна: «А вот мы возьмем сейчас… да хоть эти вот два листа, отперфорируем и введем в ЭВМ. Будут работать?» — «Конечно, — отвечаю, — какие сомнения. А ближайшая колонна химического синтеза у вас где?» «Какого-такого синтеза?» «А такого. Видите, что в названии прописано: Новомосковское объединение “Азот”, АСУ технологических процессов. Синтезом, значит, управляем. Так что, колонна-то где?» Скривится, подпишет бумажку…

Возвращаешься в веселом настроении, газетку читаешь. Там как раз статья о грандиозных успехах советского программизма. Что в то время, дескать, как дураки-западнюки разбазаривают свои ресурсы в конкуренции, наш «Центрпрограмсистем» уже накопил три миллиона программ и тридцать тысяч автоматизированных систем на благо народного хозяйства. Так что, мы далеко ушли вперед и микросхемы наши — самые большие в мире! Читаешь и думаешь: если у вас, ребята, в ракетных шахтах таких же кондиций стоит, как в «цэпээсе» лежит — мир может спать спокойно…

006. Еврейская составляющая

Вот написал я давеча с некоторым удивлением, что дескать везде, где работал, начальники отделов кадров были на редкость порядочными людьми. Сейчас до меня дошло, какую глупость сморозил: как будто я мог попасть туда, где кадровик ревностно исполнял линию партии: «старые гвозди не выдергивать, новые не забивать». Что означало: тех евреев, которые здесь работают — всех этих старперов конструкторов и бухгалтеров — их не гнобить, пускай досиживают до пенсии; но новых — всех этих молодых насмешливых математиков и программеров — не брать ни в какую. Особенно ревностно стали этой установки придерживаться в конце семидесятых, после первой волны еврейской эмиграции. За каждого уехавшего руководство организации, где он трудился, получало втык по партийной линии (за недостаток бдительности и воспитательной работы). Так что многие руководители, до того вполне индифферентные к еврейскому вопросу, начали подстраховываться. Конечно, явные гонения, какие устроил новый директор моей первой работы, — это было редкостью. Но он сам был редкостью — редкостным по падлючести подонком, интриганом, доведшим до инфаркта и преждевременной смерти прежнего директора… Обычно же, просто и тихо, кто с графой — не брали. Типичная прибаутка того времени: в отдел кадров заглядывает такой себе украинский дядько: «Хлопці, а ви отих, хто має призвіще (фамилию) на “ко” на роботу приймаєте?» — «Авжеж!» — «Ну, що я тобі казав, Коган, приймають! Заходь»…

Однако, возникает вопрос: а как же тогда люди устраивались, ведь все же где-то работали. А так: не брали в академические НИИ, в престижные проектные институты, вычислительные центры министерств, главков, обкомов-исполкомов, где работа не бей лежачего, где ставили «на очередь» на квартиры-машины, где давали всякие надбавки, пайки с дефицитом. Ладно. Но это означало, что у руководителей заштатных, непрестижных, третьеразрядных проектно-конструкторских, пусконаладочных, эксплуатационных контор, всех этих париев, выполнявших неприметную, черную работу по заводам да в провинции, — у них появлялся шанс заполучить хороших специалистов, которые в других обстоятельствах в их сторону бы и не глядели. Помню, наш директор — он был неплохой, невредный, простоватый такой мужик (белорус) — горестно вздыхал, разглядывая анкету очередного кандидата, за которого хлопотать являлась в его кабинет целая делегация (ну, и я там): «Вы же знаете меня, я совсем не этот… ну, как их… не антиметист. Но, почему всегда у вас получается, что как хороший специалист, талантливый, так обязательно это… ну… с графой» — «А потому, что специалист, да талантливый, да без графы, — он разве к нам пошел бы? Он пойдет в «Институт кибернетики» или в «Горсистемотехнику». Будет кропать там диссертацию, на конференции научные ездить»… Директор обреченно махал рукой и подписывал заявление.

В результате, в нашей, к примеру, конторе евреев было… никогда не высчитывал проценты… много. Может даже половина. А если взять производственные отделы, т.е. программистов и электронщиков, то… перебираю в памяти… как бы не семеро из десятерых. Когда в 89-м начался обвальный отъезд, контора буквально пустела на глазах. Но в это же время столь же обвально падал спрос на наши услуги, так что руководство было даже радо, что люди вот так сами, по своей воле увольняются, облегчая латание тришкина кафтана — сокращающегося бюджета. Никаких собраний, никаких осуждений, никаких официальных истерик и персональной злобы (как в семидесятые) и близко не было. Тепло желали успеха на новом месте. И чем хуже становилось, тем откровенней завидовали отъезжающим… Но это я забежал вперед.

Кроме влияния статуса организации — чем ниже, тем больше евреев — действовал и фактор профессии. Безусловно, ремесло программиста (в меньшей степени — электронщика) была отчетливо еврейским, как в былые времена ремесло зубного техника или парикмахера. Почему? Профессия эта была своего рода убежищем, отстойником, резерватом. Выпускника университета, если даже удавалось ему туда прорваться, в науку, за редчайшими исключениями, не впускали и он выбирал между карьерой школьного учителя или… программиста. И выпускник провинциального пединститута, вечернего мелиоративного, заочного лесного (где только ни учились, ни просачивались сквозь заслоны-рогатки еврейские детишки) работать шел… программистом. И как ни обидно мне это констатировать, но общераспространенным было мнение, что программирование — это такая осетрина второй свежести, уцененная наука, вторая лига для тех, кто не сумел пробиться в первую. Большинство из приходивших в профессию вскоре начинали понимать, что сказанное выше — заблуждение, что это — самостоятельная, исключительно интересная, захватывающе сложная, невероятно динамичная отрасль инженерного дела, дающая мастеру беспрецедентный (как нигде!) простор для творчества… Но так или иначе, концентрация евреев в нашем ремесле зашкаливала.

И еще штрих. За первые двадцать лет работы мне пришлось пересечься с доброй сотней, наверное, коллег-евреев. Так вот, собственно еврей, т.е. человек серьезно интересующийся Торой, старающийся соблюдать традицию, изучающий иврит, встретился только один. И то… И то, до этого он успел отметиться в буддизме, потом в Израиле стал пламенным марксистом, защитником угнетенного палестинского народа, а уже в Штатах — как я слышал — заделался истово православным русским патриотом. Ну, тут ничего не поделаешь, это — диагноз… В абсолютном же своем большинстве «программистская общественность» была в то время совершенно секулярной (как еврейская, так и нееврейская; в девяностые годы все стало стремительно меняться, но я пишу сейчас о семидесятых-восьмидесятых). Еврейство наше надежно тогда сохранялось отделами кадров…

007. Быт программиста. Призвание

Однако, вернемся к быту, к житейским мелочам. А то стал было рассказывать о перфокартах и… понесло меня из Тирасполя в Тверь, а оттуда — в подсчеты евреев на душу населения. Да что же это я никак не закончу о простейшей вещице, о кусочке желтого картона, на котором были размечены 80 колонок и десять рядов, да сверху два неразмеченных ряда — итого двенадцать… Два важных умения должны быть у советского программиста по части карт: читать их и «фиксать». Читать, это понятно что такое: взять карту и на просвет по дырочкам прочитать, что на ней пробито.

Я помню две системы перфорации. Одна применялась на БЭСМ-6: перфокарта заполнялась построчно, слева-направо и сверху-вниз; символ кодировался комбинацией пробивок в семи соседних позициях; каждая восьмая колонка была разделительной — в ней пробивок не было. Такая система частенько называлась «сидисишной», поскольку была позаимствована у фирмы Control Data Corp. С другой стороны, старики говаривали, что она использовалась еще на совсем древних машинах и была чисто советской разработкой. Поди сейчас разбери, кто прав… Для удобства чтения применялись «читалки» — это такие карты, у которых были пробиты все дырочки во всех колонках, кроме восьмой, шестнадцатой и т.д. И еще эти разделительные колонки для пущего разделения графились карандашом. Читалка накладывалась на карту, зоны символов четко выделялись и читались так же легко, как если бы текст был напечатан… Другая система применялась в ЕС ЭВМ и пришла, понятное дело, из IBM, которая разработала ее еще в двадцатых годах прошлого века. Там символ кодировался одной или несколькими пробивками в колонке, так что номер колонки точно соответствовал позиции символа в строке…

Бытует легенда, что при строительстве первых железных дорог в Европе их прокладывали по трассам старых еще римских дорог, вписывая в существующие габариты мостов и туннелей. Дескать, поэтому железнодорожная колея равна колее римской колестницы (и соответственно — ширине римской дороги), которая была законодательно стандартизирована еще Юлием Цезарем. А поскольку габариты всех перевозимых по железной дороге грузов (контейнеров, танков, ракет) определяются размером колеи, то и выходит, что определяются они артефактом двухтысячелетней давности (злые языки добавляют, что размером лошадиной задницы они определяются, ибо впрягаемая в колесницу пара гнедых аккурат вписывалась в колею)…

Вот так и в современных компьютерах продолжает жить артефакт XIX века — перфокарта. Все виденные мной текстовые дисплеи вмещали в строке ровно 80 символов — размер перфокарты. Сейчас, на громадном графическом дисплее видишь окно какой-нибудь программы: и сколько же символов можно ввести в поле? Кто бы сомневался — 80… Но вернемся перфокартам, точнее к кодировкам символов на них, которые определялись стандартом с малоприличным названием «ебздиц» (EBCDIC). Цифры там кодировались одной пробивкой в колонке, буквы латинского алфавита — двумя, прочие символы — тремя и более. Запомнить коды было легко, но… тяжело отслеживать саму колонку на карте, глаз легко мог перескочить на соседнюю. Читалки с вертикальной разграфкой мало помогали и их редко использовали. Короче, читать такие карты было занятием утомительным. Вы спросите, а на кой ляд их вообще читать? Правильный вопрос. У изнеженных американцев перфораторы вместе с дырочками еще и надпечатывали текст по верхней кромке карты. Но величие нашего народа в том и заключается, чтоб с изумляющей иноземца сметкой победно преодолевать собственноручное рукосуйство. Печатающий механизм в перфораторе, конструкция которого была цельнодранная с иноземного образца, сочли баловством, барской забавой и упразднили стараниями какого-то безвестного рационализатора (думаю, все шпионы, считая со штабс-капитана Рыбникова, все вредители, враги народа, включая «шакалящих у посольств» литераторов, все они вместе взятые не нанесли великой державе и тысячной доли того вреда, что учинили рационализаторы-изобретатели)…

У каждого программиста были в запасе заботливо подготовленные, проверенные и тщательно подписанные «управляющие карты», с помощью которых он запускал на выполнение те или иные программы. Но беда в том, что мы постоянно писали тексты новых программы и готовили пакеты тестовых данных. Дальше их перфорировали барышни-операторы или мы сами, это неважно. Невозможно подготовить сотню карт и не сделать опечатки. Поэтому, колода скармливалась компьютеру и специальная программа обнаруживала ошибочные карты. Теперь надо было найти их в колоде и «пофиксать», т.е. исправить опечатки — закрыть ненужные дырочки и продырявить нужные. О, это было высокое искусство, ныне безвозвратно утраченное…

Тут (в который уже раз) надобно пояснить несведущему читателю, а зачем вообще перфокарты надобно фиксать. Ведь дырочки в них пробиваются на клавишном перфораторе. Ну и чего бы оным не воспользоваться, не заменить всю карту? Эге, как это у вас, нонешних, все просто… Перфораторы, они где стоят? Правильно, в группе подготовки данных. А кодекс законов о труде (КЗОТ), он что гласит? Правильно, работа во вторую-третью смену разрешается только на предприятиях непрерывного цикла и на особо важных производствах. Ну, полная комната барышень, в ожидании женихов колотящих по клавишам, это что, особо важное производство? То-то же! И чего отсюда следует? А того, что ровно в 17:00 барышни идут домой, а все перфораторы — под замок. А ЭВМ, между прочим, работает круглосуточно, как особо ценный ресурс, и ты — программер — выходишь «на время», например, с 22-х до 6-ти утра. А перфораторы… вон там они, за запертой дверью. Конечно, если начальник ВЦ — человек, он один аппарат в машинный зал для нас поставит. А если он — советский человек, тогда… фиксай, программер, свои перфокарты.

Так вот, высокое искусство заключалось в том, что умелец читал карту, находил место, где надобно исправить, ловко вырезал недостающие дырочки (тут необходим был остро заточенный скальпель) и залеплял лишние, для чего использовался продукт жизнедеятельности перфоратора — маленькие, как опилки, картонные прямоугольнички, которые перфоратор «выбивал» из карты, делая в ней отверстия. У запасливого программера с собой была коробочка с этим добром. А нет, так подойди к «бармалею» — компьютерному перфоратору, нажми кнопку — он мигом тебе навалит пригорошню этих опилок. Так что, вперед, лепи. Но… только всухую! Использовать клей, слюнить палец — это безнадежное ламерство. Ловко прихватить на кончик пальца крохотный прямоугольничек (он приставал к пальцу, цепляясь к коже ворсинками картона), точно встромить его в отверстие и, повернув палец, загладить ногтем (при этом ворсинки по периметру стыка надежно переплетутся). На всю операцию — секунда. Кстати, иной раз попадали в руки импортные перфокарты — гладкие, твердые, глянцевые, точь как игральные карты. Так вот, в них дырочки не фиксались, хоть плачь. Видно материал был таков, что ворсинки по краям перфорации не образовывались. Как, думаете, американские программисты обходили это ужасное неудобство. Не поверите, они еще в 60-е все пересели за экраны дисплеев. Ну, и что эта расслабуха им дала? Как начали отваливать на Запад наши закаленные бойцы, так все преотлично там устроились, потеснив аборигенов. А почему? А потому, что все умели (спасибо родной Советской власти!), даже перфокарты фиксать голыми руками…

Заканчивая с картами, расскажу историю, приключившуюся со мной в Харькове. Это было одно из последних моих рандеву с ЕС ЭВМ. Приехали мы с напарником вечером, уже затемно — дело было поздней осенью. Дождище льет, не переставая. Дали нам адрес (инструкцию как добраться) какой-то металлобазы, где нас ждал компьютер и где мы могли за ночь все подготовить, а утром явиться уже на официальную приемку. На вокзале сели в автобус и долго-долго куда-то ехали. За окном, за сплошной пеленой дождя только огни витрин можно было различить. И по тому, как этих огней становилось все меньше и меньше, как все реже и тусклее светили уличные фонари, мы догадывались, что едем на какую-то окраину, за город, к черту на рога. А потом и вовсе чернильная мгла за окном; автобус остановился — «конечная» — мы вылезли под дождь. Ни души, промзона, сверху льет, под ногами хлюпает и мрак вокруг. Куда мы попали? Спросить не у кого. Оставалось точно следовать указаниям: триста метров вперед, свернуть направо… «Блин! Куда сворачивать, забор… А-а-а, вон туда»… Наконец, чуть ли не на ощупь, добрались вроде куда нужно — ворота, проходная. Стали тарабанить в дверь… К нашему изумлению дверь открылась. Стоит паренек: «Вы киевляне, конечно? Вот хорошо, я вас заждался… пойдемте скорей… машину я включил, она вообще-то рабочая, но немножко… с АЦПУ только осторожней, ладно?» — пока он без умолка тараторит, ведет нас вдоль бесконечных черных пакгаузов — «осторожно, тут рельсы… и тут» — наконец, подводит к какой-то двери, внутри свет — «ну все, заходите и я вас запру, а то тут скоро собачек на ночь выпустят… за вами утром шеф заедет, а мне надо бежать уже, последний автобус в город» — и был таков… Хорошее начало, а? Собачек, значит, выпустят. Куда же мы попали?

Такого машинного зала я в жизни не видывал — выгородка в пакгаузе, лишь кое-как, с большой натяжкой, смахивающая на помещение. Из худой кровли, сквозь фальш-потолок не капает, льет. Льет прямо на компьютер! На шкафах тазы стоят, на полу — тряпки брошены, воду собирать. А ведь это фальш-пол, под ним — наверняка в лужах грязной воды — кабельная разводка. Силовая, в том числе. Кругом мокро. И один стул за пультом. Один! …..! .. …. ….! Один стул на двоих и тазы с мокрыми тряпками. А мы-то, дураки, еще думали покемарить по очереди в гермозоне. М-да-а-а! Деваться некуда, начинаем работать — последние правки вносим, прогоняем тесты. Время от времени возимся с этими тазами, тряпками — куда денешься. Печатаем отчеты. Кончается пачка бумаги, надо вставить новую. Что там паренек говорил об АЦПУ? Осторожней? Ну ладно. Осторожно открываю дверцу, кладу новую пачку. Теперь надо бумагу пропустить под печатающий барабан, для чего следует нажать на рычажок, чтоб он слегка отодвинулся. OK, осторожно нажи… Бабах! Тяжеленная рама с приводом и барабаном (килограмм сорок, не меньше) обрушивается мне на ноги…

Слава Богу, не на ноги, а с ужасным грохотом на пол (как я успел отпрыгнуть, ума не приложу). Козлы! Козлы (другого слова нет) что-то делали и отложили на завтра, суки, не удосужившись накинуть крепежные гайки. Трех минут не хватило — на автобус спешили… Так, остались без принтера. Ну что ж, выводим на магнитную ленту — завтра перед сдачей попросим где-нибудь печатануть на бумагу. Работаем… По-прежнему льет, опорожняем тазы, тряпки выкручиваем. Во как, попутно в уборщицы записались… Тут накопившая на фальш-потолке вода вдруг низвергается водопадом прямо на системную консоль — в ней что-то шипит, искрит, она дергается в агонии и замирает. Это уже почти кранты: если машина сбойнет, перезапустить без консоли не сможем. Мало того, мы лишились последнего, пусть медленного, печатающего устройства и средства ввода — с клавиатуры консоли можно было править и запускать программы, не заморачиваясь с перфокартами. Теперь на них последняя надежда. Перфоратора нет (ну еще чего захотели!), однако ввод и бармалей рабочие. И началось: в четыре руки не фиксаем — режем карты целиком, вводим, типа как «печатаем» на бармалее, читаем эти карты, режем новые… Египетский труд! И все время молим машинку: «ну давай, милая, держись… не сдавайся… ну, еще полчасика» И она держится. Как умирающее животное — уже не видит, не слышит, только, что реагирует на прикосновения. Она от этих тварей, от персонала этого козлиного, ни заботы, ни ласки не видала — довели до руины… Однако, выдержала. Все сделали, закончили, обесточили страдалицу и… стали ждать рассвета, попеременно присаживаясь на единственный стул…

Под утро дождь перестал. Наконец, загрохотала дверь нашего узилища (собачек, видать, снова посадили на привязь) и появился лощеный хмырь — начальник. Мы бросились к нему — так и так, барабан отвалился, чуть ноги не покалечил, консоль вон сдохла, вода кругом, тряпки эти… Тут… вижу по глазам: ему это все… глубоко по барабану… и еще глубже. Цедит: «А-а-а, эту рухлядь списываем, в управлении новая смонтирована». Мы переглянулись — так-так, значит, есть новая машина, а нас сюда загнали. Не нашли, значит, никого, кто б с нами ночь посидел — лучше запереть подрядчика в мокром сарае под собачьим конвоем. Ладно, запомним, учтем… Меж тем хмырь подводит нас к новенькой «семерке» и… остановился, любуясь своей любимицей. Машина блестит, аж сияет чистотой, а ведь вчера лило весь день и всю ночь и грязи на дорогах… Это, значит, была охота вставать спозаранку и выдраивать, чтоб через час снова была в грязи. Ну-ну… Поехали. Разговор, точнее — монолог, об авто: эта «семерка» у него не «жигуль», а экспортная «лада», литраж увеличенный, какой-то моновспрыск на ней, еще навороты… «А вы на киевском авторынке на днях не бывали, почем там …?» — «Да мы, признаться, не знаем, где этот рынок находится» — «А-а-а» — заметно поскучнел, потерял интерес. Приехали в офис. Вчерашний паренек там. «Ну вот, вы тут с Петей, покажите ему как и что. У меня, извините, дел сегодня… К обеду подскочу». Честно признаться, мы шокированы. Приемка — это и экзамен тебе придирчивый, но и ритуал торжественный. Чтоб начальник АСУ, кому это все эксплуатировать, вот так «на Петю» сбросил… А мы-то дурни старались — навернули им такую оптимизацию, язык запросов, генератор отчетов… Ну ладно, обучаем Петю. Время тикает. Когда же приемка? Наконец, к обеду появился: «Ну вот, акты — все подписано. Петя в курсе?» — «Да, Марк Семенович, я все посмотрел» — «Ну и славно. Я извиняюсь, столько дел сегодня, надо бежать. Счастливо, привет Киеву»… И это все? И это приемо-сдаточные испытания? Однако… Слышу за спиной: «Иван Иваныча машину в покраску повез»… И неудобно им при посторонних, и так же хочется шефу косточки помыть. В общем, вскоре диспозиция стала нам ясна: у мужика золотые руки — перебирает двигатели, рихтует кузова; покупает битые (после аварии) авто, восстанавливает, продает. Целая мастерская в гараже. Ну, и чего еще надо? Ремесло в руках надежное, деньги — какие инженеру не снились. Статус социальный не тот: быть «гаражным Мариком» (с годами — «Семенычем») — не комильфо. Поэтому — начальник отдела АСУ. Понятно, красит-рихтует не только местному начальству, но самому «Иван Иванычу» (кто это — не ведаю, но имя произносилось с придыханием). Так что, на работу ему глубоко начхать, а за место свое — не тревожится… Забрали мы акты и пошли. Вторые сутки на ногах. Как до поезда гуляли по Сумской — в упор не помню. В вагоне залез на верхнюю полку и… проснулся в Киеве.

Поразмыслили мы бригадой и решили: больше по этому объекту не делаем ничего. То есть, отчеты туфтовые, какие надо, пишем, но саму работу — а ни на йоту. Что вы думаете, потом уже Марк Семенович к нам приезжал (я больше в Харькове не был). Привозил заранее подписанные акты. Мы на его ленту раз за разом записывали те же самые файлы, без единого изменения. И ни одна собака не заметила (а если и заметила, то не гавкнула). Так года полтора прошло. Он всегда, как отдает ленту на запись, сам на часы смотрит, нервничает — на авторынок торопится. И вот в последний раз, при завершении проекта, разыграли мы комедию: он ленту отдал, час проходит — ленты нет. Он уже извелся весь. Я с понтом звоню: «Ну что так долго?.. А-а-а… И когда исправят?.. Поторопите их там, человек ждет». Он: «Ладно, я побегу, пожалуй. Вы же почтой вышлете?» — «Ну, непременно». Фиг мы ему выслали («это тебе за собачек на базе»)… Прошло много лет. Как-то приятель говорит: «Ты Марика харьковского помнишь?» — «Еще бы!» — «Так вот, харьковчанин знакомый рассказал, автосалон у него. Процветает». Ну и славно, нашел человек свое призвание — стало комильфо…

Описанный случай — это из ряда вон. Обычно же, эксплуатационники — работники отделов АСУ на заводах, персонал ВЦ — были настоящие профи. И коль уж я определил профессию программиста как еврейскую, то электронщик, особенно начальник машины — без сомнения, украинец: хозяин основательный, неспешный, себе на уме, прижимистый, запасливый, пестующий свою машину, как вуйко — свой огород. Уж у него и чистота, и порядок, и ЗИПа тройной комплект. Дай ему волю, он бы программистов отстреливал на подступах к машинному залу — «ходят тут всякие — машину трогают». Но приходится ему с нами мириться, как с неизбежным злом. А нам надо налаживать с ним добрые отношения. И если наладил, то живется тебе на машине комфортно.

Я вот упомянул раньше насчет гермозоны. Это такая выгородка в машзале, комната без окон, где стоят диски и должна быть особая чистота. Видевшим только современные диски-винчестеры (коробочки в ладонь величиной), трудно вообразить тогдашний дисковод: здоровенный комод с крышкой сверху (похожий на стиральную машину), куда вставлялся пакет 14-дюймовых дисков. Механизм очень капризный — пылинка, попавшая на поверхность диска, могла вызвать сбой. Поэтому гермозону не герметично, конечно, но изолировали, нагнетали избыточное давление кондиционированного воздуха и влажную уборку делали особо тщательно. Там наш брат мог поспать часок: относительно тихо (сильно шумят АЦПУ, консольная машинка и перфокарточные устройства — но они за стенкой), темно (только лампочки на дисководах мигают) и чисто (хоть на пол ложись) . Ну, конечно, на полу жестковато. Но если начальник машины твой друг, то у тебя есть ключик от тайного шкафчика, что укромно схоронен тут же, в гермозоне. В шкафчике упрятаны вещи нужные, но запрещенные: электрочайник и матрас-тюфячок… Комедию с чайниками помнят все, кто работал в советских учреждениях. Естественно, они были в каждой комнате. Но поскольку считались главными источниками пожаров, то официально их не было. Периодически организацию приходили проверять пожарные инспекторы — тогда все чайники (а также кипятильники, щипцы для завивки, фены, электробигуди — чего только не было в столах сотрудников и, особенно, сотрудниц) лихорадочно прятали в сейфы, куда проверяльщики доступа не имели… Ну, а против тюфячков восставало советское «облико-морале», которому все рисовались сладострастные сцены и никак было невдомек, что электронщики значительную часть времени проводят на полу, на карачках, согнувшись в три погибели: кабельные разводки — под фальш-полом, все разъемы в шкафах, все механизмы — внизу. Не удивительно, что хотели люди примостить «пятую точку» на что-то мягкое… А наш брат-программист, внедряя на объекте серьезный проект, сутками пропадал на машине. Хоть были мы тогда молоды, но у всякой выносливости есть предел, и поспать часок в гермозоне за дисководами, на мягком тюфячке друзей-электронщиков, укрывшись старой доброй рабочей кофтой — это был кайф…

Вот тут можно и закончить рассказ о мире больших компьютеров, машинных залов, перфокарт и лентоводов. Я пришел туда мальчишкой, в шестидесятые и этот мир был весомой частью моей жизни целых пятнадцать лет. Наступили восьмидесятые и он стал медленно уходить в небытие, в память. Кто-то в нем подзадержался дольше меня, кто-то ушел раньше, но на круг, для большинства программистов десятилетие началось как эпоха мини-ЭВМ, а завершилось миром, где безраздельно властвовали «писишки». Но это уже совсем другая история…

010. Восьмидесятые. Мини-ЭВМ

Что такое мэйнфрейм на первый взгляд? Это большой зал, заставленный шкафами гудящего и стрекочущего оборудования. Это множество людей, снующих туда-сюда с распечатками, перфокартами, магнитными лентами и паяльниками. Большая ЭВМ, она — большая. А что такое мини-ЭВМ? То же, но в миниатюре: комнатка, стойка в две-три секции, рядом дисплей, иногда поодаль еще парочка экранов, принтер — чаще медленный матричный, но если даже быстрый барабанный, то не громадный, похожий на сервант, а небольшой такой, с постельную тумбу. И никаких тебе фальш-полов с кабельной разводкой и стационарных систем вентиляции-охлаждения — провода проброшены прямо по полу (да и много ли их — сетевые, к дисплеям да к принтеру), а в окно врезан комнатный кондиционер бакинского завода (впрочем, ясно что бакинского, других в Союзе просто не было). Большая ЭВМ впечатляет. Ее любили показывать в кинохронике — линейку лентоводов с бешено вращающимися магнитными лентами (кстати, в реальной работе такого дружного скоростного вращения достичь невозможно, поэтому в кино ленты вращаются в обратную сторону, т.е. перематываются к началу автономно, без взаимодействия с компьютером). А в сюжетах об умной машине обязательно трое-четверо очкариков в белых халатах напряженно пялятся в перфоленту, словно надеются вызнать из нее что-то сокровенное; под торжественное восклицание диктора «Задача пошла на счет!» кто-то нажимает на кнопку Reset, т.е. сбрасывает, вырубает компьютер, после чего аппаратный тест заставляет бойко мигать лампочки на инженерной панели (что как раз и нужно киношникам)… На мини-ЭВМ такую веселую лабуду не снимешь: лентопротяжек две (а то и одна) и это — миниатюрные устройства в стойке, крутят ленты они невыносимо медленно; диски тоже вставляются в выдвижные (прямо из стойки) ящики. Все п