Сказать, что «мнения о романе разделились» или что «книга вызвала противоречивые реакции», значило бы сильно смягчить ситуацию. Роман будто обозначил демаркационную линию, разделившую российских критиков на два непримиримых лагеря. Для критиков-традиционалистов «Чапаев и Пустота» очевидно воплотил всё самое ненавистное в постсоветской (или постмодернистской) прозе, прежде всего — установку на литературу как игру, не имеющую за собой духовного или социального содержания. Андрей Немзер на страницах газеты «Сегодня» предлагает просто заполнить отведённый для рецензии объём чёрным прямоугольником. Павел Басинский пишет в «Литературной газете» (невольно или сознательно отсылая к записным книжкам Блока — «лезет своими одесскими глупыми лапами в нашу умную петербургскую боль»): «Каждый различающий и уважающий своё национальное, профессиональное, то есть в конце концов культурное, лицо человек не может воспринимать прозу Пелевина иначе, как хамское нарушение незыблемого privacy, какого-то неписаного закона: не касайся холодными руками того, что другими руками согрето, что тебе забава, а другим мука и радость» (Пелевин не останется в долгу, выведя критиков в унизительном виде и под легко узнаваемыми псевдонимами в своих следующих книгах). Чуть позже эту позицию косвенно поддержит жюри «Русского Букера» Литературная премия, вручавшаяся в 1992–2017 годах за лучший роман на русском языке. Была учреждена по инициативе Британского совета как российский аналог английской Букеровской премии. Решения «Русского Букера» нередко сопровождались скандалами в литературной среде, премию критиковали за разношёрстный состав жюри и далёкий от читательских предпочтений выбор лауреатов. Обладателями премии в разные годы становились «Упразднённый театр» Булата Окуджавы, «Взятие Измаила» Михаила Шишкина, «Казус Кукоцкого» Людмилы Улицкой и «Возвращение в Египет» Владимира Шарова. ⁠ , не включившее «Чапаева» в шорт-лист; литературный секретарь премии Игорь Шайтанов в статье «Записки начальника премии» объяснит это решение принципиальным отказом поддерживать «литературную тусовку», которая утверждает «своей коллективной волей новую эстетическую категорию — омерзительного», — и откажет Пелевину в звании писателя.

Память уверяет нас, что вчерашний день действительно был, но как знать, не появилась ли вся эта память с первым утренним лучом? Виктор Пелевин

В то же время Ирина Роднянская — которую также можно причислить к традиционалистам, причём христианского толка, — обнаруживает в Пелевине «превосходного писателя», «обладателя дара творческого воображения, в котором я не разучилась видеть чудо из чудес», а в его книге — «саморазрастающийся кристалл художественного эксперимента». Автор «Чапаева», по мнению Роднянской, «шёл… в комнату, попал в другую. Сочинял притчу о том, как выскользнуть из круговорота неистинного бытия, но, когда стал облекать её в плоть, вышло, что написал роман о России. О той, которую уже потеряли и которую теряем опять». Борис Минаев на страницах «Огонька» также находит в романе не поругание, но продолжение традиций, радостную встречу со старым знакомым: «Чапаев и Пустота» — первое произведение, разорвавшее пустоту вокруг современной литературы. Мы остро чувствуем, что вещь написана человеком нашим. Абсолютно потерянное чувство. И вот оно возвращается».

Можно предположить, что критики инстинктивно распознают в «Чапаеве» наступление новой эпохи, первое большое произведение постсоветской литературы, и отношение к роману во многом зависит от того, какими чертами наделяет читающий эту «постсоветскость», видит ли он в романе прежде всего холодную игру ума, по выражению Басинского, «метафизическое шкодничество» — или возвращение через голову советской традиции к религиозному «искательству» Серебряного века и, шире, «к России, которую мы потеряли». Для второго направления очевидно: под маской циника и любителя плоских каламбуров скрывается тонко чувствующий русский интеллигент. «Обретённый вновь (в авторской интонации) интеллигентский язык, стиль, взгляд на вещи — этот подспудный пласт и собирает роман в единое целое» (Борис Минаев). «Новый роман Пелевина куда менее схематичен и рассудочен, чем его прежние сочинения, и в нём куда больше той невыносимой грусти, которая бывает только в больнице или казарме в ужасный синий час между днём и вечером» (Дмитрий Быков).

«Постсоветское» опознаётся и по приметам новой реальности, которая проникает на страницы «Чапаева»: холодная зима 1918-го, с которой начинается роман, — лишь историческая параллель, помогающая объяснить время, в котором роман пишется. «…Психушки, киоски, телесериалы, офисы, метро, — пишет в «Литературной газете» Дмитрий Быков, — всё это у Пелевина подано с такой гиперреалистической точностью, с такой ненавистью отчаяния (старательно упакованного в ледяную иронию), что ни одно из его прежних сочинений с «Чапаевым и Пустотой» не сравнится».

«Чапаев» принадлежит новому времени ещё и в том, что отзывы критиков оказываются лишь частью (пожалуй, уже не самой значительной) медийного ландшафта, который выстраивается вокруг романа. После выхода «Чапаева» Пелевин становится героем молодёжного глянца и эхоконференций ФИДО Аналог современного веб-чата в FidoNet — альтернативной некоммерческой компьютерной сети, популярной до распространения интернета. ⁠ , его публичный образ создаётся редкими парадоксалистскими интервью и окружающей их аурой затворничества, писатель в России, — возможно, впервые с 1960-х — становится настоящей медийной звездой, ещё более притягательной оттого, что звёздный статус подкрепляется его блистательным отсутствием в публичном поле.