В третьей декаде апреля в кафе «Март» состоялась дискуссия «Что делать с оскорбленными чувствами?», организованная Фондом Егора Гайдара. В разговоре о том, что можно считать оскорблением чувств, как появилась эта тема и как она развивалась, приняли участие политолог и профессор Высшей школы экономики Сергей Медведев, ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения Элла Панеях, экономист Юрий Кузнецов и Станислав Станских, руководитель Центра конституционной истории. Модератором беседы стал журналист и старший научный сотрудник РАНХиГС Вадим Новиков. Slon приводит фрагменты выступлений участников.

Вадим Новиков, старший научный сотрудник РАНХиГС, постоянный автор Forbes и «Ведомостей»

Многие из вас считают себя людьми либеральных убеждений, поэтому я произнесу классическую либеральную максиму Милля – ею довольно долго руководствовались классические либералы. «Государство может применить к человеку силу только для того, чтобы предупредить с его стороны действия, которые вредны для других людей». Это означает, например, что государство не может мешать человеку вредить самому себе. Вред другим и вред себе – это совершенно разные вещи. Под действие формулировки о вреде другим людям не подпадают также аморальные поступки, так называемые преступления без жертв. Но если по какой-то причине государство борется с проституцией, то потому что, полагаю, эта деятельность считается не вполне моральной. Есть еще один вид запретов, необоснованно не подпадающий под эту максиму Милля: тема чувств. Вред – вещь достаточно осязаемая. Если я сказал кому-то недоброе слово или показал обидный и оскорбительный жест, здесь может быть проблема, но это не то, что мы обычно понимаем под словом «вред».

Юрий Кузнецов, экономист

Аутентичное христианство и аутентичное православие в частности не может служить основанием государственного судебного преследования за оскорбление чувств. Более того, христианство требует противоположного! Иисус говорит своим ученикам: «Блаженны вы, когда вас оскорбляют, преследуют и клевещут на вас, обливая грязью вас из-за Меня. Радуйтесь и ликуйте. Велика ваша награда на небесах. Так гнали пророков, которые жили до вас». Если пытаются оскорбить твои религиозные чувства, то это повод радоваться. Иоанн Лествичник так характеризирует важную добродетель в православной аскетике: «Кротость есть неколеблющееся устроение духа, пребывающее одинаковым при похвалах и поношениях. Кротость состоит в том, чтобы при оскорблениях от ближнего не чувствовать оскорбления и чисто молиться о нем».

Понятие богохульства было юридическим в ветхозаветном праве, к которому часто апеллирует христианская правовая традиция. В то время существовали христианские государства, и богохульство было наказуемым. Богохульство не есть преступление против чувств верующих, богохульство – это определенное действие, которое запрещено богом через откровение. Никаких чувств там вообще не появляется. Откуда же все это взялось?

Развитие темы оскорбления чувств связано с появлением секулярного мировоззрения в разных его вариантах. У людей, для которых бог существует или иррелевантен, бог и отношения с ним являются частью субъективного мира. Бога объективно нет, он имеет отношение к субъективному миру человека. Секулярная философия четко разрывает субъективный опыт и материальный мир. Секуляристы говорят не только о том, что субъективное и объективное существуют автономно, но и о том, что у религиозного человека разум никак не связан с религиозностью. Религиозный человек либо неразумен в каком-то смысле, либо его разум существует отдельно от всего остального внутреннего мира. Так как в разуме бога быть не должно, остаются чувства. Чем занимаются религиозные люди? Они чувствуют. Нет объективной истины в том, что они говорят. Следовательно, богохульства не может быть, но общая гуманность требует, чтобы их не обижали.

Если мы объявим, что религия сводится к религиозным чувствам, тогда разговор об оскорблении религиозных чувств будет естественным. В рамках же религиозной, христианской аутентичной традиции нет такой проблемы. Разрешено то, что разрешено богом, запрещено то, что запрещено им.

Невозможно рассматривать проблему оскорбления чувств в философско-правовом плане отдельно от таких явлений, как клевета, наказание за некорректную рекламу, доведение до самоубийства. Это в принципе один и тот же класс проблем.

Сергей Медведев, профессор кафедры прикладной политологии Высшей школы экономики, журналист



Это напомнило мне советский анекдот, когда Татарская АССР обиделась на поговорку «Незваный гость хуже татарина», и Верховный Совет СССР постановил переделать ее в «Незваный гость лучше татарина». То, что тогда казалось анекдотом, сегодня становится реальностью. Откуда все это взялось? Мне кажется, что уголком оскорбленного чувства стала в наши дни Россия, потому что оскорбление чувств становится основным жанром общественно-политической дискуссии. Если вспомнить происходившее с нами в последние два-три года, то все это касается оскорбления чувств. Это и выдавливание телеканала «Дождь» в связи с вопросом о блокаде, это и дело Pussy Riot. Совсем недавно чукчи подали в суд на словарь Ушакова за оскорбительное значение слова «чукча» как необразованного, неразвитого человека.



Атмосфера публичной истерики конструируется властью как некое средство социального и политического контроля и часть большого биополитического поворота, когда контролируются телесные и речевые практики, табуируется мат, появляются сигнификации. Один из источников – это тлетворное влияние Запада. Все это коренится в идеологии политкорректности, идеологии появления групповых прав и либеральной диктатуре дискурса. Вводится некая новая нормативность касательно оскорбительных высказываний, которые подрывают основы самоидентификации отдельных групп. Во-вторых, это советская возмущенная общественность: «Пастернака не читал, но скажу». Происходит конструирование коллективного тела, которое говорит с чужих слов и глаголет одними устами. Сейчас так же, как в Советском Союзе, появляются группы профессиональных обиженных: ветераны, хоругвеносцы, разная православная общественность, казаки, деятели культуры, депутаты.



Власть сейчас работает на более низком социальном уровне, поэтому в атмосфере создания новой легитимности Путина на третьем сроке возникает обида как новая национальная идея России. Мы бесконечно расширили пространство сакрального. Общественность – это не общество, это некий симулякр; берутся номинальные представители корпоративного государства от каждой корпорации, и они формируют общественность, поле дискурса. Мы себя сильно тешили иллюзиями по поводу перемен, произошедших за последние 25 лет. Суть же в том, что большая часть наших граждан никуда не двигалась. Они сидели в социальном и психологическом иммобилизме и чувствовали нарастающий диссонанс со многими современными вещами: интернетом, массовой культурой, искусством, рынком, секуляризацией. Все эти вещи вступали в противоборство с их архаичными установками, которые были законсервированы. Сейчас, во время тотальной разморозки, они вылезли на поверхность и проявляются в виде групп психологически неадаптированных граждан, постоянно вербализирующих свои ресентимент, недовольство и оскорбленность в жанре коллективных истерик. Единственное изменение в том, что на третьем сроке Путина власть заключила контракт с этими людьми.

Все табуированные темы уходят в подсознание, они не выговорены. Необходима десакрализация, растабуирование этих тем, нужно вытаскивать их в пространство публичной дискуссии.

Элла Панеях, ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения, автор книги «Правила игры для русских предпринимателей: развитие рыночных институтов в условиях противоречивости законодательства»



Желание оскорбляться направо и налево в ответ на какие-то слова, атакующие тебя не как индивидуума, а как члена группы, возникает либо у того, кто занимает сильную позицию, либо у того, кто готов бороться за сильную позицию.

Игра в публичные оскорбления – это политика. Это то, что сейчас является одним из основных инструментов политической борьбы вообще в мире. Оскорбление – это далеко не всегда про чувства. Существуют какие-то слова, которые являются вызовом к статусу.Игра в публичные оскорбления – это политика. Это то, что сейчас является одним из основных инструментов политической борьбы вообще в мире.



Человек, у которого нет социальных кнопок, которому невозможно причинить страдания иным образом, кроме как избив его, – это не социализированный человек, это социопат, мы его боимся. Чувства современного человека воспитаны таким образом, чтобы он мог испытывать страдания от ненасильственного воздействия, чтобы он умел отвечать страданием на слова. Так происходит потому, что это инструмент социализации.

Российское государство еще не научилось выполнять самые первичные государственные функции, бороться с преступностью на уровне убийств, краж, изнасилований. Оно еще даже не начало учиться регулировать простые экономические отношения таким образом, чтобы отличать экономические отношения от простого бизнеса. В глазах современного русского государства практически любая экономическая транзакция легко переводится в уголовное преступление и карается насилием. Почему наша полиция умеет только избивать участников митинга или вообще бездействовать? У нее нет выучки для того, чтобы грамотно отделить митинг от контрмитинга, чтобы не дать гражданам, у которых разные чувства, подраться между собой. У них нет ни такой задачи, ни способности ее решать.

Станислав Станских, юрист, руководитель Центра конституционной истории:

Институт оскорбления был известен уже в Древнем мире. В современном праве оскорбление предполагает унижение чести и достоинства личности, выраженное обязательно в неприличной форме. Конституция Российской Федерации гарантирует, что достоинство личности охраняется государством, и ничто не может послужить причиной для его умаления. По сути достоинство является ядром правового статуса личности, конституционной ценностью очень высокого порядка. Протесты, начавшиеся в 2011 году, связывают с тем, что у людей проснулось чувство собственного достоинства, именно осознание себя людьми, наделенными этим чувством, толкнуло их к тому, чтобы выйти на митинги. Восстановление достоинства личности связано с компенсацией морального вреда. При определении размеров компенсации суд должен принять во внимание степень физических и нравственных страданий с учетом индивидуальных особенностей лица, которому нанесен вред. Мой тезис таков: где нет личности, нет гражданина, не может быть и оскорбленных чувств.