Правообладатель иллюстрации Александр Обуховский/ТАСС Image caption Обелиск на горе Митридат

Из неудачных для Красной армии сражений Великой Отечественной войны только два почти официально носят название "катастроф": Харьковская и Керченская. И случились они одновременно: в мае 1942 года.

"Добиться, чтобы 1942 год стал годом окончательного освобождения советской земли от гитлеровских мерзавцев", - писал в первомайском приказе Верховный главнокомандующий Иосиф Сталин. До больших бед оставались одна-две недели.

По сравнению с началом войны моральный дух советских войск сильно изменился. Даже попав в тяжелое положение, они уже не "превращались в стадо баранов" (постановление ГКО от 6 июля 1941 года), а отступали с боями.

Причиной поражений 1942 года стали шедшие из самого Кремля шапкозакидательские настроения и непрофессионализм командующих от дивизии и выше, которые, согласно многочисленным мемуарным признаниям, в это время еще только учились воевать.

В провале на Керченском полуострове человеческий фактор сыграл особую роль.

Диспозиция

К середине ноября 1941 года немцы овладели Крымом, кроме продолжавшего обороняться Севастополя.

В конце декабря - начале января советское командование провело Керченско-Феодосийскую десантную операцию, отбив у противника Керченский полуостров.

После большого совещания с военными в Кремле 5 января 1942 года, где на волне успехов в Московской битве звучали победные фанфары, Сталин приказал немедленно развернуть наступление на всем пространстве от Балтийского до Черного моря.

На юге ставилась задача полностью освободить Крым, снять осаду Севастополя и продвигаться на юг Украины через Перекоп.

28 января был образован Крымский фронт, наименьший по протяженности (27 километров от Черного до Азовского моря) и один из самых недолговечных (просуществовал 112 дней) за всю войну.

С 27 февраля по 13 апреля он трижды пытался наступать, но сколько-нибудь существенно потеснить части вермахта не смог. Напротив, в январе была вновь утрачена Феодосия.

Общее наступление Красной армии к концу марта выдохлось, потери составили порядка 1,8 миллиона человек, добиться серьезных успехов нигде не удалось.

В середине апреля Ставка приказала перейти в Крыму к обороне.

Только вперед!

Это указание было фактически проигнорировано.

Руководство Крымского фронта не построило прочной обороны, не сконцентрировало артиллерию на танкоопасных направлениях, не рассредоточило войска в глубину и не создало там подвижных резервов.

"Оборонительный рубеж еще и не думали строить. Позиции представляют собой тонкую линию из противотанкового рва, вырытого еще в августе 1941 года, и проволочных заграждений. Командные пункты плохо замаскированы. Передний край минами не прикрыт. Командиры считают, что окапываться не нужно, потому что скоро предстоит идти в наступление", - писал после посещения Керченского полуострова начальник штаба инженерных войск Красной армии генерал-майор Иван Галицкий.

В ответ на замечания Галицкого командующий 44-й армией, по которой вскоре пришелся основной удар, генерал-лейтенант Степан Черняк, заявил: "Делать это незачем. Мы готовимся в ближайшее время наступать".

"Такое построение было просто сумасшедшим, оно игнорировало не только имевшийся опыт Великой Отечественной войны, но и прежних войн", - писал в книге "Керченская катастрофа" историк Всеволод Абрамов.

"Войск было повсюду вблизи передовой так много, что само их количество как-то ослабляло чувство бдительности. Никто не укреплялся, никто не рыл окопов. Плотность войск, подогнанных Мехлисом к переднему краю, была чудовищная. Каждый немецкий снаряд, каждая мина, каждая бомба наносили нам огромные потери. В километре-двух-трех от передовой все было в трупах", - вспоминал свой приезд на полуостров Константин Симонов.

Любимец вождя

Участники событий и позднейшие историки практически единодушно называют основным виновником поражения Льва Мехлиса - начальника Главного политического управления Красной армии, заместителя наркома обороны, то есть самого Сталина, и его особо доверенного помощника с 1920-х годов.

20 января он прибыл в Крым в качестве полномочного представителя Ставки, накануне вылета пообещав в разговоре с заместителем начальника генштаба Василевским "закатить немцам большую музыку".

Константин Симонов был уверен, что в другой обстановке из Мехлиса вышел бы религиозный фанатик.

До революции Мехлис окончил коммерческое училище, а после - Институт красной профессуры. Храбрый, преданный коммунистической идее и лично Сталину, сухой аскет, он был безжалостен, непоколебимо верил в эффективность волевых методов управления и стремился контролировать каждую мелочь, считая всех, кроме себя, глупцами, паникерами или изменниками.

Кремлевский эмиссар задавал тон наступательным настроениям, по словам Симонова, объявляя трусом каждого, кто удобную позицию в 100 метрах от противника предпочтет неудобной в 50 метрах.

Мехлис замкнул на себя оперативные вопросы и отдавал приказы командирам частей через голову прямых начальников.

Создал при себе параллельный штаб, породив двоевластие и атмосферу подсиживания и доносов. Заставлял генералов и старших офицеров тратить дорогое время на бесконечные совещания и заслушивания.

Как писал в мемуарах генерал армии Сергей Штеменко, "Мехлис, по своему обычаю, стал перетасовывать кадры". Отправил в Москву начальника штаба фронта, будущего маршала Федора Толбухина. Хотел заменить и командующего Дмитрия Козлова, в телеграмме Сталину обозвав того "барином из мужиков, чье дело спать и жрать".

Именно на это послание Сталин ответил знаменитой фразой: "У нас нет в резерве гинденбургов".

Впрочем, Козлов и так не мешал самоуверенному и напористому Мехлису делать все, что тот считал нужным.

Если бы фронт возглавлял Жуков или Рокоссовский, вероятно, коса нашла бы на камень, и решать конфликт пришлось бы Сталину. Козлов Мехлиса боялся, помня о роли, которую тот в июле 1941 года сыграл в трагической судьбе командования Западного фронта.

"Мехлис, при всей своей личной готовности отдать жизнь на родину, был ярко выраженным продуктом атмосферы 1937-1938 годов. А командующий фронтом, образованный и опытный военный, тоже оказался продуктом этой атмосферы, только в другом смысле". - полагал Константин Симонов.

Еще армейский комиссар любил лично допрашивать немецких военнопленных, которых потом нередко "приказывал кончать", как признался в одной из депеш Сталину.

"Охота на дроф"

28 марта 1942 года на совещании у фюрера был в основном утвержден план наступления в Крыму под кодовым названием "Охота на дроф".

Скрыть передвижения войск в голой степи было невозможно. Во второй половине апреля войсковая и воздушная разведки постоянно докладывали советскому командованию о подозрительной активности неприятеля.

Особую ценность имели показания летчика-хорвата, воевавшего в составе вермахта и перелетевшего на советскую сторону, которого допросил сам главком Северо-Кавказского направления маршал Буденный. Реальные события в дальнейшем практически целиком совпали с его рассказом.

Но советское командование отмахивалось от тревожной информации. В результате немцы воспользовались фактором внезапности. Повторилась в миниатюре ситуация лета 1941 года.

В штабе Крымского фронта считали, что противник не посмеет атаковать, имея в тылу не взятый Севастополь, а даже если что-то замышляет, скоро это сделается неважно, потому что мы сами нанесем удар.

Соотношение сил

Крымский фронт состоял из трех армий - 51-й, 47-й и 44-й, располагавшихся соответственно с севера на юг. В их состав входили 19 дивизий и отдельные части.

Всего советская группировка на утро 8 мая, по данным генштаба, насчитывала 249800 человек, 347 танков, 580 самолетов, 3577 орудий и минометов, в том числе 72 "катюши".

Всеволод Абрамов в своей книге приводит более скромные цифры: 238 танков, 2195 артиллерийских стволов, 349 самолетов - полагая, что часть техники была потеряна в предыдущих боях.

Немецкие силы в Крыму были сведены в 11-ю армию в составе 10 германских и двух румынских дивизий общей численностью порядка 147 тысяч человек. При этом четыре немецких и одна румынская дивизия осаждали Севастополь.

Советская сторона превосходила неприятеля по количеству военнослужащих и танков примерно вдвое, по артиллерии значительно, по авиации наблюдалось относительное равенство.

Мехлису и Козлову противостоял командующий 11-й армией Эрих фон Манштейн, которого военные эксперты считают, наряду с Роммелем, лучшим германским полководцем Второй мировой войны.

Не ждали

В ночь на 8 мая немцы нанесли массированный артиллерийский, а с наступлением утра и воздушный удар по советскому переднему краю.

Большая часть заранее разведанных ими командных пунктов была сразу же уничтожена. Погиб командующий 51-й армией генерал-лейтенант Львов, его заместитель генерал-майор Баранов был тяжело ранен.

Правообладатель иллюстрации Макс Альперт/ТАСС Image caption Советская армия вернулась в Керчь в апреле 1944 года

Нарушилась проводная связь, а пользоваться радио советские командиры не любили и не умели.

В штабе фронта полагали, что противник, если и решится атаковать, нанесет главный удар вдоль железной дороги Джанкой-Керчь. Чтобы внушить эту мысль советскому командованию, немцы проводили там ложные перемещения войск.

В реальности основным стало южное направление по берегу Черного моря.

На советской стороне там имелся противотанковый ров. Манштейн рва не испугался, зато части левофланговой 44-й армии были больше других потрепаны предыдущими боями.

На неохраняемый берег немцы высадили шлюпочный десант.

Роковое промедление

Как говорилось в изданной по итогам боев на керченском направлении директиве Ставки от 4 июня, губительными стали бездействие и нерешительность командования Крымского фронта в течение двух дней: 9 и 10 мая. Позднее сделать что-либо практически было уже нельзя.

Запланированный на 9 мая удар с севера по наступавшим вдоль черноморского побережья трем немецким дивизиям не состоялся, поскольку командование занялось передачей ряда соединений из 44-й в 51-ю армию, возможно, целесообразной в более спокойной обстановке, но не тогда, когда ситуация с каждым часом менялась в пользу противника.

Отданный утром 10 мая приказ Ставки отвести войска к Турецкому валу в 25 км от Керчи и укрепиться там, не был выполнен организованно и вовремя.

Возможно, начавшийся проливной дождь, нескольку замедливший неприятельское продвижение, внушил Мехлису и Козлову ложную мысль, что все как-нибудь само наладится.

11 мая немецкая 22-я танковая дивизия, повернув на север, вышла к побережью Азовского моря. В тылу у нее остались восемь советских дивизий. Остальные покатились на восток.

13 мая немцы вышли к Турецкому валу и с ходу преодолели его. Попытки организовать там оборону успехом не увенчались, поскольку приказы до войск не доходили.

В тот же день в Керчь прилетел главком Северо-Кавказского направления Семен Буденный и приказал немедленно начинать эвакуацию.

Однако 15 мая из Москвы поступил приказ: "Керчь не сдавать, а организовать оборону по типу Севастополя".

Вероятно, сказалась позиция командующего Черноморским флотом адмирала Филиппа Октябрьского, направившего Сталину эмоциональную телеграмму: "Главком приказал приступить к эвакуации Красной Армии из Керчи. Невозможно поверить, что есть такое решение. Прошу категорически запретить эвакуацию. Мы должны драться".

Далее адмирал откровенно объяснил главную причину своего несогласия с Буденным: "Эвакуировать нечем. Средства исключительно скудные. Во время эвакуации все или почти все противник уничтожит".

Как показали ближайшие дни, многократно ославленный "отсталым конником времен Гражданской войны" Буденный в данном случае был прав. Удержать Керчь оказалось невозможно, а промедление и колебания с эвакуацией увеличили число жертв.

Агония

14 мая немцы овладели господствующей над Керчью горой Митридат и в нескольких местах вышли на берег Керченского пролива.

Мехлис отправил телеграмму Сталину: "Бои идут на окраинах Керчи. Напрягаем последние усилия. Эвакуация техники и людей будет незначительной. Мы опозорили страну и должны быть прокляты".

До последнего момента он находился среди скопившихся на берегу войск, командовал, кричал, ругался, в какой-то момент едва не пристрелил командующего Керченской военно-морской базой Александра Фролова (контр-адмирал спасся лишь тем, что рядом оказался нарком ВМФ Николай Кузнецов). Однако проку было мало.

"Дуролом он! Видел я, как он на берегу распоряжался до последнего! А черта в его храбрости, когда из-за него по всему проливу бескозырки да пилотки…" - сказал о Мехлисе Константин Симонов устами одного из героев романа "Последнее лето".

Советский Дюнкерк

В 15:00 16 мая были взорваны несколько сот тонн боеприпасов на складах военно-морской базы.

Многие части еще не получили приказа эвакуироваться, но грохот и огненный фейерверк лучше всяких команд оповестили: все кончено.

Подразделения на позициях стойко сражались до конца, прикрывая отход. Остальные скопились на пристанях. Стало ясно, что на судах мест для всех не хватит.

Около 16:00 немцы подошли к причалам на дистанцию автоматного огня.

Для эвакуации удалось собрать 158 судов разного размера. Далеко не все были в хорошем техническом состоянии, подошли они, естественно, не одновременно.

Как британцы в Дюнкерке, советские моряки сделали все, что могли. Около 17 тысяч человек переправили рыбаки, которых военные называли "тюлькин флот".

Многие спасались вплавь. Аналога этому в истории войн, пожалуй, не было.

"На берегу кипела лихорадочная работа. Из досок, из бочек сколачивались плоты, надували автомобильные камеры, плыли, держась за бревно, мастерили немудреные поплавки, набивая плащ-палатки соломой. Люди пускались на любой риск, лишь бы покинуть этот берег смерти", - рассказывал со слов участников событий писатель Сергей Смирнов.

Ширина пролива всего 4 километра. Вода в мае была достаточно теплая. Но не все хорошо плавали, многих выносило течением в Черное море, других расстреляла с воздуха немецкая авиация.

"Вопли и стоны стояли над проливом", - повествовал Сергей Смирнов.

Кому-то везло. Бойцы 162-го батальона 15-й бригады ПВО не только сами переправились на плотах, но и вывезли 12 зенитных пулеметов.

Однако технику пришлось почти всю бросить, кроме "катюш", которых эвакуировали 47 из 72 - как секретное оружие их было приказано спасать любой ценой.

Потери авиации составили 417 самолетов.

Последние суда отплыли из района Еникале в ночь на 20 мая.

На следующий день ярко светило солнце. В бинокли было видно, как на крымской стороне жители стаскивают тела погибших солдат и офицеров в воронки от бомб и снарядов, а немцы поливают их бензином и жгут.

Печальный итог

По данным Черноморского флота, с 14 по 20 мая были переправлены 119395 военнослужащих, из них 42324 раненых.

Козлов спустя несколько дней доложил Сталину, что переправились 138926 человек.

Если последняя цифра верна, то очевидно, что около 17,5 тысячи человек перебрались через пролив самостоятельно.

Удалось вывезти также 1371 гражданского человека, 25 пушек, 27 минометов, 14 автомашин и 838 тонн разных грузов.

Безвозвратные потери, включая умерших в госпиталях после эвакуации, составили 162282 человека - примерно две трети личного состава Крымского фронта.

Свыше 140 тысяч человек, по данным начальника германского генштаба Франца Гальдера, попали в плен.

Вермахт потерял 7588 человек убитыми и ранеными, 11 танков и самоходок и девять орудий.

Шесть дивизий разгромили три армии. Советские потери превзошли немецкие в двадцать с лишним раз.

Манштейн получил звание фельдмаршала.

Руководители операции с советской стороны были понижены в званиях, но расстреливать, в отличие от лета 1941 года, Сталин никого не стал.

Козлов воевал заместителем командующего разными фронтами, и, по оценке маршала Василевского, на вторых ролях справлялся неплохо.

"Потолком" Мехлиса стала должность члена Военного совета фронта. Бывший фаворит лишился должностей начальника Главпура и заместителя наркома обороны, а главное - вождь больше ни разу не удостоил его личной встречи.

Некоторые современники утверждали, что одна аудиенция все же состоялась, и Мехлис упал перед Сталиным на колени.

Подвиг аджимушкайцев

От трех до пяти тысяч солдат и офицеров, которым не удалось эвакуироваться, укрылись в Аджимушкайских каменоломнях под Керчью и до конца октября 1942 года тревожили немцев ночными вылазками.

Командование принял полковник Павел Ягунов, а после его гибели подполковник Григорий Бурмин.

Некоторые из выживших утверждали, что противник использовал против них запрещенное химическое оружие. Однако доказательств этого нет, и СССР официально таких обвинений не выдвигал. Скорее всего, применялись обычные дымовые шашки.

Поскольку многие аджимушкайцы в конце концов очутились в плену, их эпопея сразу после войны не афишировалась.

Так же как историю Брестской крепости, ее в начале 1960-х годов сделал публичным достоянием писатель и тележурналист Сергей Смирнов.

В год 20-летия Победы в живых оставалось около 200 участников обороны.