Сравнивая акционизм 1960—1980-х годов с тем, что происходило в последующие десятилетия, важно помнить, что два этих явления разведены не только во времени, но и в пространстве. В тот период, когда Нитч или Абрамович устраивали свои самые знаменитые перформансы, в СССР невозможно было даже выйти на площадь с плакатом, не оказавшись через считаные минуты скрученным, а вскоре — в тюрьме или психбольнице. К тому времени, когда советский режим рухнул и на постсоветском пространстве зародился собственный акционизм, на Западе он потерял актуальность: художники уже сделали все, что могли.

«Там этого никто уже не делает, радикальный акционизм давным-давно кончился. Там уже в 1990-х на наших смотрели как на существ из какого-то другого мира», — объясняет в беседе с Bird in Flight доцент факультета искусств МГУ имени М. В. Ломоносова Андрей Ковалев. По его словам, в это время акционисты на постсоветском пространстве в целом чувствовали себя в безопасности, несмотря на отдельные инциденты: «Как ни странно для 90-х, это было почти безопасно. Случился некий консенсус: когда художник делал уличную акцию на Красной площади, на Лобном месте, его забирали, он объяснял, что он художник, подписывал протокол — и его отпускали. В 1996-м, когда Александр Бренер устроил нелепую акцию возле белорусского посольства — начал кидать туда бутылки с кетчупом, — ему просто очень сильно набили морду и выставили из здания. Опасность началась позже — я бы назвал это непредсказуемой, навязанной политизированностью. Когда Авдей Тер-Оганьян рубил иконы в Манеже в 1998-м, он не желал оскорблять чувства верующих, но прокуратура тут же завела на него дело».