Мой уход в политику - часть моей ответственности за Майдан. Монолог Мустафы Найема 6 апреля 2015, 09:26 Фото: Фото Александр Медведев

Депутат и экс-журналист рассуждает о том, зачем активистам идти в Раду и почему нужно бороться с олигархами

Парадоксы – естественное состояние для Мустафы Найема: не имея профильного образования, он стал одним из главных журналистов-расследователей, не обладая политическим прошлым, попал в парламент.

А главное – не будучи украинцем, оказался в Украине почти историческим персонажем, запустив маховик изменений в стране. В конце ноября 2013-го журналист, возмущенный тем, что власть отказалась подписывать Соглашение об ассоциации с ЕС, призвал недовольных выйти на улицы. С этого, по сути, и начался Евромайдан.

Последующий бурный год изменил многое в Украине. Сам же Найем поменялся не сильно. У него теперь есть мандат, но в остальном он – прежний: живет один в арендованной квартире, не имеет автомобиля, много работает и мало спит, иногда ведет фотоотчеты с заседаний Верховной рады. Разве что привычную кофту с капюшоном сменила выглаженная рубашка. И вместо прежнего доверия общества он все чаще получает критические замечания в свой адрес.

О пути от Кабула до Киева и от журналистики до политики Найем рассказал НВ.

АДАПТИРОВАЛСЯ: Мустафа Найем (в центре, в окружении депутатов фракции БПП) и в парламенте не пасет задних / Фото Mustafa Nayyem viq Facebook

Я родился в столице Афганистана. Моя мама умерла, когда мне было три года. Мой отец — беспартийный психолог из бедной семьи. Он был самым образованным из 13 своих братьев и сестер и занимал должность замминистра образования. В 1989 году он уехал в аспирантуру в Москву и там женился на украинке. Через три года забрал меня к себе, и я два года проходил там в школу. А в 1990‑м мы переехали в Киев, где нас застал распад Союза. Перед отцом встал выбор —уехать в Россию или остаться в Украине. В Афганистан вернуться возможности у же не было —там к власти пришли талибы. В результате мой отец выбрал Украину — он очень любил Киев.

Последний раз я был в Кабуле 20 лет назад. Родственников у нас там почти не осталось.

Я никогда не чувствовал себя чужим в Украине. Возможно, потому, что я очень коммуникабельный и у меня нет никакого акцента. Плюс я вырос на русской и украинской литературе и всегда был полностью в контексте происходящего в стране. Если во мне и видели чужого, то этот барьер преодолевался в первые минуты общения. У меня даже никакого периода ассимиляции не было. Наверное, отчасти благодаря приемной маме.

Все, что у меня есть, мне дала Украина. У меня тут родственники, семья, сын, друзья. Я часть этой страны. Я, в отличие от многих украинцев, принял Украину осознанно. Выезжая за границу, я защищаю Украину как свою страну — так же, как Афганистан. Потому что здесь все мое. Кстати говоря, все наши родственники выехали и живут в Канаде и Европе — в Швейцарии, Голландии и Германии. Из всей семьи в Украине поселился только мой отец. Наверное, это судьба. А война стала для меня еще более глубоким фактом самоидентификации. Когда она началась, мне было 33. Примерно столько же было моему отцу, когда в Афганистан вошли советские танки. Это удивительно, но ситуации настолько идентичны, что иногда мне кажется: оккупация для нашей семьи — это карма.

Мысль о походе в политику мне всегда казалась какой‑то ущербной. Для журналистов словосочетание народный депутат - в лучшем случае синоним слова никто, а как правило — просто вор, коррупционер и мелкая шестеренка большой машины. Если сравнить все это со статусом, который был у меня в журналистике, то очевидно, что я в большинстве случаев банально презирал депутатов. Поэтому никаких мыслей о политике не было никогда. А во время Майдана я укрепился в этом мнении окончательно, хотя, очевидно, шансов и возможностей тогда стать политиком было куда больше, чем во время выборов. Но у меня были другие планы — много профессиональных проектов, я создавал свои эфиры, писал статьи и где-то глубоко готовил свой военный фотоальбом. Ничто не предвещало перемен. Перезагрузка произошла внезапно, летом прошлого года во время учебы в Стэнфорде [американский исследовательский институт, расположен в Кремниевой долине].

В рамках одного из курсов, который преподавал [американский философ, политолог и политический экономист] Фрэнсис Фукуяма, мы изучали опыт стран с переходной демократией. Он показывает, что успеха добились только те государства, в которых социальная мобилизация, то есть революционный потенциал, конвертировался в реальную политическую активность, и люди, бывшие двигателем революции, становились политиками. У нас в 2005-м такого не случилось. И вот во время одной из дискуссий Фукуяма в свойственной ему спокойной манере спросил: а, собственно, почему я не хочу идти в политику?

Моим единственным аргументом было, что это ад, деструктивная среда, потеря личного капитала, и у нас это дело презирают. В ходе дискуссии стало понятно, что мне просто страшно выйти из зоны комфорта. И тогда в воздухе повис вопрос: а может ли это быть аргументом, если у тебя есть шанс, пусть даже призрачный, что-то изменить? В Киев я уже возвращался с отчетливым пониманием, что отвернуться от этого вопроса не смогу.

Первый разговор о депутатстве у меня состоялся с Сережей Лещенко [в прошлом — журналист и соавтор Найема, а теперь — депутат от Блока Петра Порошенко]. Он на меня посмотрел как на сумасшедшего и сказал, что это — не его история. Но в голове у него эта мысль уже поселилась. Потом мы говорили об этом еще много раз — и с ним, и со Светланой Залищук [коллега Найема и Лещенко по фракции]. Она была очень за, но общее число наших аргументов против всегда было больше.

Решение принимать нужно было очень быстро — кампания была короткая. Мучения были ужасные, я не спал ночами. Понимал, что жизнь уже никогда не будет такой, как прежде. Какое бы я решение ни принял, понимал цену потерь. Даже отец — мой самый близкий человек — очень скептически к этому отнесся. Как, впрочем, и брат, и большинство друзей и коллег.

Конечно, это расстраивало, но я понимал, что близкие люди всегда против изменений в тебе и, как правило, препятствуют им, потому что им кажется, что они знают твои рамки, и ты становишься для них непривычным. А я не только становился другим, но и оказывался причастным к какой‑то низшей касте —так, по крайней мере, это видели я сам, и мое окружение. Четкой уверенности, что это правильно, у меня не было еще долго.

Пойти в политику самостоятельно мы не могли. Для создания своей партии у нас не было ни денег, ни ресурсов, ни времени. А пойти по мажоритарному округу означало взять где‑то эти деньги сейчас и здесь —и с самого начала стать зависимым от чьего‑то кошелька. Поэтому мы начали вести переговоры с политическими партиями. Для нас это был единственный“ транспорт”. Я не буду отрицать — мы изначально понимали, что идеальной партии среди существующих нет, и нам придется пойти на некий компромисс. Переговоры вели практически со всеми. Единственный, от кого мы так и не получили внятного ответа,— партия Самопоміч. Мы встретились с [ее лидером] Андреем Садовым, поделились своими мыслями, но обратного звонка так и не дождались.

В журналистике ты видишь результаты своей работы практически здесь и сейчас. А в политике все это длится вечность

С Петром Порошенко несколько раз разговаривали лично. Встречались по нашей инициативе, нас никто никуда не приглашал и тем более не лоббировал. Надо признать, что сомневались и мы, и Порошенко. Я думаю, он понимал, что берет в список журналистов и глубоко внутри мы будем верны своей натуре. Никакого разговора об обязательствах не было — ни тогда, ни после. Единственное жесткое условие было с нашей стороны: чтобы нас не разбросали по списку и не получилось так, что кто‑то попал, а кто‑то нет. Наши фамилии шли подряд.

За этот шанс я могу сказать только спасибо. Хотя, честно говоря, оглядываясь назад, я до конца так и не понял мотивов президента. Думаю, об этом лучше спросить у него самого. Конечно, мы были неким позитивом в списке, но точно не поднимали рейтинг партии — во время кампании нас не было ни на одном борде, ни в одной листовке, а во время тура мы частенько создавали штабу проблемы.

У меня не было и нет ощущения, что Майдан не случился бы без меня. Все понимали, что протесты будут. Но только ждали их в 2015 году, во время очередных президентских выборов. То, что это случилось раньше,— результат совпадения огромного количества обстоятельств. Это и неподписание Соглашения об ассоциации, и годовщина оранжевой революции, и общее недовольство самим Януковичем, и протесты против милиции.

И, конечно, проблемы в команде действующего президента. Главным фактором спонтанности и стихийности было то, что эту революцию начал, вел и закончил народ, а не политики в лице оппозиции на сцене.

Было бы неправдой сказать, что я не задумываюсь о последствиях тех событий и жертвах, которые мы все понесли. Но если спросить меня, жалею ли я о том, что сделано, то я отвечу нет. Сейчас для меня очевидно, что Янукович двигался в сторону Белоруссии, у него не было другого выхода. А Белоруссия — это, поверьте мне, страшно.

Я там был и видел — кражи людей, всеобщая несвобода и тоталитарный пресс длились бы у нас не три месяца, а годами. Если бы мы тогда только позволили ему и системе инфицировать нас страхом перед властью, у Януковича бы все получилось. Но нас не просто не удалось запугать, наоборот — мы заставили их бояться. Сейчас, находясь в стенах власти, я могу вам точно сказать: власть боится людей.

Это и является главным достижением Майдана. Да, мы еще не выиграли, еще не дошли до конца, но мы точно повернули колесо истории в правильном направлении.

Мой приход в политику — это часть моей ответственности за Майдан. И не только за Майдан, но и за всех тех, кто только начал верить в свои силы. Мы ведь только первые, за нами — целое поколение! Мне было бы очень страшно когда‑нибудь услышать в спину, что мы “такие же, как они” —те, кого мы сами обходили стороной.

Но даже сегодня я точно знаю, что мы изменили лицо этого парламента. Да, он не идеальный, но в нем точно больше человечности и служения. Я думаю, следующей нашей задачей должно стать строительство социальных лифтов, чтобы помочь другим представителям нашего поколения поверить в себя и пойти в политику. Каким будет этот инструмент — движение, партия или просто инициатива,— не имеет значения. Важно — не дать захлебнуться тем, кто верит и хочет что‑то делать.

Первое мое открытие в парламенте — как мало мы, журналисты, о политике знаем. Мы очень мало осведомлены. Это потому, что информация закрыта, к ней не допускают, многие вещи происходят непрозрачно. Плюс многие переговорные процессы происходят стремительно и не публично. Общество, например, видит человека в одной команде, а он уже давно работает на другую.

Общее у политиков и журналистов то, что они живут не своей жизнью. Журналист, как и политик, живет жизнью общества и завязан на том, что происходит вокруг, а не внутри. Настоящий журналист так или иначе принадлежит не себе, а обществу. И это работа, которая не прекращается ни на секунду. Он не может тлеть в стороне. Чтобы по‑настоящему переживать все происходящее, ты должен сгорать в костре событий.

Также, как политик. Разница лишь в том, что лидерство в политике и журналистике имеет разную природу. В журналистике оно строится на критике, поскольку журналист так или иначе обязан давать оценку происходящему вокруг. И как правило, не позитивную, а критичную.

Я, как политик, не жду от журналистов похвальной оценки. Это бред. Рассказывать хорошее о власти есть кому — для этого существуют пресс-службы, пиарщики и пропагандисты. Вообще, журналиста, который не критикует, не существует — реальность его просто не видит, он ей не сопротивляется.

Другое дело — политика. Критиковать тут сложно, потому что ты должен предлагать решения. И твой успех зависит не только от твоих личных усилий, но и от того, сумел ты собрать коалицию, команду единомышленников, потому что один ты ничего не сможешь сделать. Но самое страшное для журналиста в политике — это скорость событий.

В журналистике ты видишь результаты своей работы практически здесь и сейчас. А в политике все это длится вечность! Например, для принятия закона — даже самого хорошего и полезного — нужны месяцы, и не факт, что потом он заработает. Но все то время, пока ты добиваешься чего‑то, тебя продолжают ненавидеть. И если ты не популист, не умеешь красноречиво рассказывать о своем патриотизме или с пеной у рта материть коллег, для общества ты все равно мудак.

Журналистика должна оставаться черно-белой и существовать в предельных моделях. В этом я теперь особенно убежден. Она должна подтягивать общество к идеалу, даже если он недостижим. При этом личность самого журналиста не имеет никакого значения. Он может быть последним негодяем, но если умеет умно и качественно требовать идеального, то имеет право на существование. Такова его роль: живя в общей реальности рассказывать, что не так и требовать лучшего, даже если это утопично. И да, я часто ловлю себя на мысли, что было бы хорошо куда-то поехать и о чем-то написать. Я очень скучаю по всему этому. А еще я понял, что если бы я заново мог начать свой путь в журналистике, то стал бы фотографом. Это идеальное отражение реальности.

Что касается военной журналистики, мне кажется, что освещение фронта СМИ очень несправедливо. Чаще всего героями материалов становятся добровольческие батальоны и их лидеры. Многих из них я знаю, и они на самом деле герои. Но мы все в какой-то момент забыли, что основой фронта является регулярная армия. Рядовой житель страны вряд ли сможет назвать хотя бы три-пять фамилий героев вооруженных сил, но знает с десяток фамилий комбатов, половина которых ушла в Раду. При этом, если случается ЧП, то виновата всегда армия, артиллерия и Генштаб, которые не прикрыли, не успели и подставили. Мне кажется, это несправедливо. Причина этого очень проста: в добровольческих объединениях, как правило, нет прописанных правил общения с внешним миром — они звонят кому хотят, общаются с журналистами и вообще открыты. В армии с этим жестче, и, очевидно, пресса и ТВ там редкость. Изменить журналистов не выйдет, поэтому единственный способ изменить ситуацию — упростить коммуникацию с армией. Я очень хочу это сделать.

Я как депутат выбрал для себя три приоритетных направления в работе. Первое — борьба с коррупцией. Этот процесс, как велосипед,— его нельзя останавливать, иначе упадем; и чем быстрее мы крутим педали, тем дальше проедем. Второе направление — это коммуникация, я это умею, мне это интересно.

И третье направление, которое сейчас занимает очень много моих мыслей,— это реализация проекта, который даст возможность вырваться из нашего советского прошлого. И во многом это застревание связано с тем, что мы продолжаем жить в совковом информационном пространстве. Причина — в банальном незнании иностранных языков. Поэтому сейчас я активно лоббирую подготовку долгосрочной программы, которая сможет привлечь в Украину большое количество носителей языка. Я очень хотел бы, чтобы следующий год в Украине был объявлен годом английского языка. И я мечтаю, чтобы через три-пять-семь лет молодежь и чиновники в Украине знали английский язык на достаточном уровне, чтобы читать и общаться с внешним миром. У этой реформы нет противников. Она способна изменить наше будущее.

Фото: Mustafa Nayyem via Facebook

Объявив полномасштабную войну, мы имеем большой риск потерять всю страну полностью. То есть все то, ради чего мы стояли на Майдане и за что мы боролись. Мы не сможем проводить реформы и выстраивать новое государство. Сейчас у нас хотя бы есть шанс для этого. Каждый день перемирия, даже в существующем виде, сохраняет нам возможность для восстановления страны и экономики. Бросать все силы на фронт так же опасно, как отозвать всех солдат в Киев делать реформы.

Очевидно, что и то и другое приведет к катастрофическим последствиям. Война, которая идет в киевских коридорах власти, не так очевидна, как война на востоке, в ней нет человеческих жертв, но ее исход для страны не менее важен. Нам нужно отстаивать оба фронта с одинаковым усердием. Каждому на своем месте.

Президент, в моем понимании, не олигарх. Если мне предоставят доказательства того, что он использует свое положение в целях личного обогащения, я готов их опубликовать и требовать расследования. Мы все знали, кого мы выбираем: Петр Порошенко — такой же продукт своего времени, как и все остальные.

Разница между ним и другими представителями крупного капитала в том, что сейчас он наделен властью, которая исходит от народа, а не от суммы капитала, которым он владеет. Для лишения его этой власти существует определенная процедура и нужны доказательства. Если они будут, я готов также публично говорить о его нарушениях, как и о действиях Игоря Коломойского.

Борьба с олигархами — это не вопрос нелюбви или ненависти, это дело принципа. Я считаю, что с Коломойским поступили правильно, он не оставил другой возможности. Но в целом это не про фамилии. Сейчас все очень просто: или мы их отодвинем от власти, или они продолжат жить по старым правилам. Это ровно то, чего мы не допустили Майданом — не дали им инфицировать нас страхом перед властью.

Сейчас олигархи пытаются насадить на новое поколение привычные им старые традиции. Какие у них при этом фамилии, совершенно неважно. Их влияние на политику должно быть жестко уменьшено. Они имеют право заниматься политической деятельностью, создавать партии, становиться президентами — что угодно. Но, пожалуйста, по одинаковым для всех правилам — открыто и прозрачно.

Материал опубликован в №12 журнала Новое Время от 3 апреля 2015 года