Тут нужно еще сказать, что тексты на «Самиздате» выкладывались (и выкладываются сейчас) по мере написания — кусками, главами, продолжениями, — что опять же сближает романтическое фэнтези с фанфикшном. И сближает автора и читателя — создает совершенно особую атмосферу общности и общей страсти.

Можно сказать, что читательницы тоже участвовали в строительстве — и уж точно добавляли работе энергии силой желания. Важные в малом языке самодеятельных литературных сообществ термины — «прода» (продолжение) и «кус» (кусок) — своего рода фанатская кричалка, ставшая девизом и символическим заклинанием «Сладкий кус! Когда еще?»; и самое частое — «Автор, проду!». «Где же моя продочка?», «Приди, продик!». Юлия Жукова говорит, что она даже пугалась, читая комментарии: «Я каждую ночь просыпаюсь, чтобы проверить, не выложили ли вы новую главу». Позже стали появляться ресурсы, узаконившие волшебное слово в своих названиях — как, например, популярный ПродаМан.

В результате к тому моменту, в который я попала на «Самиздат», конвенциональный средний текст женского фэнтези выглядел приблизительно таким образом — я набросала примерное начало типического произведения:

В небе сияло солнце, круглое и сияющее, как физиономия деревенского трактирщика Борчека после полкрынки гномьего самогона. Коняшка бежала так же ровно, как ровно едет телега с квадратными колесами, — сотрясая мою тушку; и это еще хорошо, что непарнокопытная скотина не пыталась расправить крылья. Конь у меня не простой — я купила его рынке за пять серебрушек только потому, что он никого к себе не подпускал. Сам-то он не лошадь, а вздрыгж — чего никто не знал. Это кони с драконьей кровью — у них клыки и крылья, а ко мне он пошел оттого, что почуял родственную силу. Назвала его Пегасом. «Ничего, хозяйка, скоро трактир, а то небось опять проголодалась, проглотиха», — сказал Пегас и ехидно осклабился. Ужик на моем плече радостно потер лапки. На самом деле он не змея никакая. А летучая мышь-фамильяр, и зовут его Ужослетяшийнакрыльяхночи. Но я сократила до Ужа — пускай не задается. Разрешите представиться, меня зовут Изергильда Дезабилье. На самом деле я тридцатидвухлетняя бухгалтер из Подмосковья, но однажды поле серого трудового дня, когда я с тяжеленными сумками и сломанным каблуком пришла домой, то застала в нашей однушке на диване-книжке мужа со своей лучшей подругой. Вылила я подруге на голову бутылку кефира и выскочила из дома, ничего не видя перед собой. Тут-то меня и сбила фура. Потом была темнота, в которой я плавала искоркой, и неясного этногенеза голос сказал: «Живи, непроявленная светлая!». Очнулась я в незнакомой комнате. Над головой у меня болтался тюль. Я пригляделась — балдахин. Вокруг — ампир, и глаза мои, опустившись на покрывало в розочку, зацепились по пути за верхние девяносто. Святые тапочки! Да это ж не девяносто, а целых сто с лишком! Бросилась к зеркалу — мне шестнадцать лет и у меня высокие скулы, пухлые губки и ярко-синие глаза. Неплохо! Но ту в комнату вошел мужчина и холодно сказал: «Что б ты ни пыталась сделать с собой, но ты все равно завтра выходишь за маркиза де Сада». От слуг я узнала, что маркиз стар, и у него умерли три жены. Понятно почему! Я отрезала волосы, перевязала грудь оборкой от платья, украла штаны у поваренка и убежала по скрытому в стене ходу, память о котором сохранилась в той части моей памяти, которая принадлежала настоящей юной графине Дезабелье. Когда проползала по двору, на меня упал мешок с картошкой, которую привезли в замок крестьяне, и от удара во мне проснулась заблокированная отцом родовая магия. С тех пор я и странствую — где нежить упокою, где караван охранять пристроюсь. Но это все только заработок по дороге: я еду в столицу поступать в магическую академию имени святого мага Хитроманта Скудоумного. Правда, ректор там, говорят, темный маг и негодяй. Но мы еще посмотрим, кто кого!

Собственно, и сейчас — хотя за десять лет жанр изрядно повзрослел и прирос сильными авторами — тексты, построенные по этим лекалам, легко находят своего читателя. И даже в них, во всех этих разухабистых прекрасных девах с диснеевскими зверюшками на плече и осклабленной лошадью, можно обнаружить причины читательской любви к жанру. Главная задача лучезарных девушек, наделенных сонмом достоинств (в фанфик-культуре их называют Мэри Сью), — помочь автору реализовать свои мечты. Но женское фэнтези на восемьдесят процентов, как огурец из воды, состоит из мечты. В принципе, это важная особенность любой формульной литературы; Кавелти пишет, что его трактовка формулы полезна прежде всего потому, «что способствует выявлению закономерностей в развитии коллективных фантазий, свойственных большим группам лю­дей, и распознаванию особенностей этих фантазий в разных культурах и в разные периоды времени».

Бог мой, да Честертон защищал «дешевое чтиво» следующим размышлением: «Естественная человеческая потребность в идеальном мире, в котором беспрепятственно действуют вымышленные персонажи, неизмеримо глубже и древнее, чем выверенные постулаты литературного мастерства. В детстве нам всем было свойственно разыгрывать выдуманные ситуации, но нашим няням почему-то никогда не приходило в голову сравнивать наше „творчество” с творчеством Бальзака».

Особенность новой самодеятельной литературы в том, что эти мечты (одна из самых потаенных и мало описанных паралитературных практик) стали более откровенны и оказались массово вынесены на всеобщее рассмотрение. Они не проходят уже оценки «авторитетного сообщества». Сетевая жизнь дала мечте — вымыслу закатного часа — плоть и возможность полноценной жизни.

Тотчас стало очевидно, насколько различны закатные фантазии у мужчин и женщин, насколько мечта — гендерная история. Параллельно с женским романтическим романом растет же и мужское фэнетези про попаданцев; в основном мужской протагонист — офицер, спецназовец, бывший полицейский, пацан, бизнесмен, в крайнем случае айтишник. Он отправляется в прошлое помогать России — исправлять допущенные ошибки и выводить страну на правильную дорогу.

Все же мужчины более социально беззащитны — не видят возможности частного счастья: женщина мечтает о личном апгрейде, мужчина улучшает свою жизнь только вместе со всеми, «со страной». Я думала, в этой разнице фантазий сквозит древнее: у девочки — кукла, у мальчика — солдатик. Метафора женского оргазма — дом, метафора мужского оргазма — выстрел.

А недавно мне попалось бесконечно печальное чтение — письмо Пушкина П. А. Плетневу от 1831 года. Он пишет в нем о том, как будет стареть: « …дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши — старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо. Вздор, душа моя; не хандри». Вот собственно и все, что нужно знать о разнице мужского и женского в фантазиях и фэнтези: девочки сентиментальничают, мальчики повесничают.

Но как именно девочки сентиментальничают?

«Потаенный» феминизм

В то самое время, когда я сидела на сайте «Самиздат» и приступала к освоению любовно-фантастического романа, Юлия Жукова, тогда студентка филологического факультета МГУ, сидела в аэропорту «Хитроу» и писала первые строки своей книги, которая будет потом называться «Замуж с осложнениями», станет в итоге тетралогией, будет популярна в сообществе и во многом определит традицию «высокого» любовного фэнтези.

«Я начала писать роман в аэропорту, когда ожидала своего самолета обратно в Москву, после 4-х месячного обучения в Лондоне, — говорит Юлия. — Для меня тема обитания в чужой культуре была очень остра в тот момент. Это был мой первый выезд в Англию, и за границей я бывала не часто, и вот так сразу — на 4 месяца. Это была поездка от университета, и получилось, что меня отправили одну. Конечно, я с кем-то познакомилась по ходу, но это были четыре месяца, когда я самостоятельно пыталась устроиться в чужой стране. Довольно тяжелое для меня время — я не хотела бы пережить это еще раз. Тем более что от такого рода поездок много ждешь — представления о стране идеализированы. Я начала писать, чтобы разработать свою историю как-то более оптимистично. То, что не получилось у меня, пусть получится у героини. Естественно, я понимала, что использую простую нарративную технологию — способ через текст улучшить свое мироощущение. Но любая литература эскапизма для того и нужна».

Героиня Жуковой — врач, жительница Земного Союза Лиза Гринберг — летит вместе с группой детей на курортную планету, но по дороге ее звездолет захватывает группа наемников с планеты Муданг. Ох, какие тут могли бы начаться душераздирающие коллизии, начни так свой роман иной автор фэнтезийного сообщества. Но у Жуковой, слава богу, немного о другом — о спасении. Наемники оказываются честными профессионалами и, удостоверившись в коварстве нанимателя, отпускают детей. Лиза же обращает внимание на капитана — двухметрового краснокожего красавца, с косой в руку толщиной и лицом, изуродованным шрамами.

«Образ моего, так сказать, героя-любовника, — говорит Юлия, — был навеян главным героем из „Пролетая над гнездом кукушки” Кизи. Он именно такой — огромный индеец, который застрял в своей ситуации из-за общественных установок». Азамат Байч-Харах — обаятельный образ. Это достойный человек, интеллектуал и воин, человек недюжинных способностей, умеющий своими руками собрать звездолет, но кротко соглашающийся со своим статусом парии: на планете Муданг человек некрасивый или потерявший свою красоту считается отверженным. Азамат получил ожоги, накрыв собой гранату (спасал женщин), но его соплеменники поступок этот не считают подвигом. Раз урод — значит, не любим богами. Уродство позорно. Азамат не имеет возможности вернуться на любимый свой Муданг, потому что от него отказался отец, а жены, которая по местным законам могла бы послужить своего рода пропуском на родину, у него нет. И, конечно, не будет.

Ох, какой тут простор для женского счастья! Самый сладкий феминистический сюжет — «мужчина в беде». Лиза Гринберг, врач и носитель совершенно другого культурного кода, спасает капитана —берет его в мужья. Сказка наоборот: исполин с косой до пола, принц-Рапунцель, заперт в железном звездолете и ждет освобождения. Но книга Жуковой не ограничивается этим поворотом: Лиза возвращает Азамата на Муданг, но и сама оказывается в своем метафорическом «Лондоне» — всем чужая, на планете, где положение женщины удивительно. Они имеют социальную власть, но лишены женской власти, потому как не умеют испытывать оргазм. Жизнь муданжской женщины — это безделье, злословие и нелюбовь; мужчины оберегают их и «одаривают» за детей, но супружеской жизни как таковой нет: муж и жена живут в разных домах. Но скоро все изменится — Гринберг уже прилетела. Пожалуй, тетралогия Жуковой — одна из самых откровенно феминистских книг фэнтези-сообщества.

В принципе, женское фэнтези всегда гиноцентрично.

Женщина стоит в центре этой текстовой вселенной — и если вокруг нее не строится идеальный мир и нет идеального героя, то обязательно имеются идеальные отношения. Это в любом случае эмоциональная утопия. Мужчина в ЛФР может убить, украсть, может вести себя жестоко и непредсказуемо (это особенно приветствуется в сюжетах, где лирический герой — злодей, которого нужно исправить), но он не может изменить. Это такой же немыслимый слом канона, как в вестерне герой, не знающий, как сесть на лошадь, а в детективе (только постмодерна вот не нужно) — следователь, оказывающийся убийцей. Но фемоцентричность и феминизм — разные вещи.