Ольга Сезнева, городской социолог с двадцатилетним опытом работы в Амстердаме, Нью-Йорке и Петербурге, рассказала The Village, почему российские города вынуждены изобретать собственные бренды, отчего Северной столице необязательно быть культурной и как явление градозащиты связано с кризисом демократии.

Ольга Сезнева профессор урбанистики в Европейском университете в Санкт-Петербурге, доцент кафедры социологии в университете Амстердама, эксперт Института урбанистики «Среда»

Многие исследователи пишут о том, что сегодня в большой части мира существует так называемый синдром оседлости. Считается, что только те, чьи предки прожили на данной земле хорошо бы пять веков (или хотя бы два поколения), имеют идентичность, право на город. Все остальные — приезжающие в этот город, проезжающие через него — не всегда инкорпорируются, принимаются как часть идентичности города. На сегодняшний день 52 % ньюйоркцев не были рождены в Нью-Йорке, а 38 % — не были рождены в США. То есть если посмотреть хотя бы на статистику — какая уж тут идентичность? Но с другой стороны, как назвать Нью-Йорк городом без идентичности? Мы же знаем, что такое Нью-Йорк, чем он пахнет, какой он на вкус, как он выглядит. Умение создать новый смысл, умение себя модифицировать, моделировать, умение меняться — это то, что, как мне кажется, городу нужно. А идентичность? Бог с ней.

Почему Петербургу не стоит быть культурной столицей?

Мы не говорим, что идентичность не нужна. Речь о том, что нужно с осторожностью относиться к той идентичности, которую предлагают сейчас. Почему? Во-первых, всегда нужно смотреть, чья это идентичность, кем она пропагандируется, каким образом она формируется — через какие знаки, символы.

Один пример: Петербург как культурная столица. Если у нас идентичность строят через категорию культурности, то что же происходит с теми людьми, которые заняты, например, на производстве? Или у которых не очень правильный русский язык? Или которым интереснее смотреть развлекательные программы, чем читать высокую художественную литературу? Что же получается, они не жители культурной столицы, не имеют идентичности или не имеют права быть частью городского сообщества? Вот такой критический вопрос. Кроме того, культура на сегодняшний день стала большим бизнесом. Это индустрия. Когда мы говорим «культура», далеко не всегда подразумеваем чтение книг, кружок хорового пения или походы в Мариинский театр. Честно говоря, я даже боюсь того, что Петербург станет культурной столицей — в значении культуры как бизнеса, чего-то, на чём делают деньги.

Второе основание, на котором можно поставить под вопрос идентичность, — как правило, больше всего мы волнуемся о том, чего у нас нет (или чего, как мы боимся, у нас нет). Например, что у нас нет культурности, или истории, или корней. Как же так?! И тогда мы начинаем активно всё это себе создавать — это то, чем занимались немцы и американцы в XIX веке. Может быть, мы переживаем кризис понимания себя, кризис отношений с городом — и мы этот кризис упаковываем в обёртку идентичности?

Нужен ли городу бренд?

Это вопрос, который задевает существование новой профессиональной группы, задействованной в маркетинге на уровне города. Поиск бренда города относится не только к Петербургу или Москве — он актуален для большого количества городов, которые хотят быть игроками в глобальной экономике.

Не хочу обидеть коллег, вовлечённых в маркетинг города, сказав, что, может быть, их услуги надуманны. Процесс пошёл, игра в брендирование началась. Это целая индустрия: конгрессы по брендированию, технологии, обмен практиками. Сказать сейчас, что брендирование не нужно, это всё равно что заявить: «Давайте закроемся от глобализации и будем охранять собственные национальные рынки». Что из этого получится? В мире есть пример нескольких закрытых от глобализации стран — наверное, не самых благополучных. Поэтому, будучи прагматиком, я скажу: раз есть такая глобальная международная динамика, раз города брендируются, ну давайте тоже будем брендироваться.

Откуда взялся синдром оседлости?

В Амстердаме комплекс оседлости не процветает, а в Нидерландах, на уровне государства, — да. Это связано с миграционными процессами: Голландия — один из самых крупных реципиентов международной миграции. На уровне Амстердама как города комплекс не выражен в силу того, что столица Нидерландов всегда была портом и финансовым центром, где всё перемешивалось. Если же взять другие европейские города, например греческие, то видно, что синдром оседлости там очень сильный.

Корни этого явления сложны, учёные, занимающиеся политическими науками, в основном сходятся на том, что там, где есть welfare state — социальное государство, распределяющее помощь через городские правительства, муниципалитеты, — возникают конфликты на уровне города. Потому что мигранты получают пособия, часто — жильё, работу, места в детских садах, всё, за чем коренные жители порой стоят годами в очереди. Получается, что приток нового населения ложится бременем на городское сообщество, которое реагирует базовым, примитивным способом. Как будем отделять тех, кто достоин, от тех, кто не достоин? Давайте разделим по принципу оседлости: «Я здесь прожил 30 лет, а вы 3 года, значит, я имею больше прав». То есть всё зависит от принципа распределения социальных благ: если это делается через муниципальные службы, то будет обострена политика оседлости.

Почему для людей важно защищать от сноса старые здания?

Всегда нужно смотреть, для каких именно людей это важно. Социологи, занимаясь изучением организации политически активных сообществ в городе, выяснили, что, как правило, активность жителей сводится к «только не в моём дворе». То есть активность ограничена в лучшем случае соседней улицей. Поэтому, когда раздаются крики о сохранении прошлого, нужно смотреть, кто конкретно беспокоится. Кто эти жители? Они владельцы квартир или квартиросъёмщики? Согласно социологическим исследованиям, очень часто новому строительству или реорганизации пространства сопротивляются домовладельцы: они боятся, что упадёт стоимость их жилья. То есть имеется совершенно конкретный экономический интерес, который упакован как любовь к прошлому и борьба за его сохранение. Я не хочу огульно подвести всех энтузиастов истории Петербурга под эту категорию — просто это попытка проблематизировать действия жителей и предложить взгляд на такого типа активность через экономический интерес, а не только через эстетику.

Почему самыми активными градозащитниками часто становятся приезжие?

В целом деятельность градозащитников невероятно важна. Её существование — признак демократичности городского сообщества, в котором должны быть позиции разного типа. Если такие люди есть, если они хотят действовать, для этого должны быть созданы все условия. Я считаю, что деятельность градозащитников во многом спасла центральные районы Петербурга от неграмотного безобразного разрушения путём некачественной застройки и предложения новой архитектуры, которая была вторична, если не третична, которая была некачественна, которая не учитывала среду и которая нарушала все принципы городского сожительства — открытости, публичности, доступности.

В Петербурге приезжие люди часто становятся рьяными защитниками прошлого. Здесь срабатывает определённый механизм. Люди, которые пока чувствуют себя аутсайдерами, но которые хотят вписаться, интегрироваться в сообщество, как правило, делают это с помощью рычагов, которые общество им предлагает. Если они попадают в городское сообщество, где есть культ прошлого, то они, соответственно, позиционируют себя относительно этого культа. И оттого, что они хотят быть принятыми в сообщество, стать инсайдерами, приезжие воспроизводят этот культ — очень часто даже более рьяно, чем те, для кого всё это дело повседневное, обыденное, привычное. Есть пословица про «научи богу молиться — лоб расшибёт». Не хочу воспроизводить негатив, но всё же есть этот момент новичка, который настолько перенимает правила игры нового сообщества, что иногда даже утрирует.

Почему Амстердаму, в отличие от Петербурга и Москвы, не нужны градозащитники?

Градозащитничество — это аутлет общего напряжения в обществе, которое выносится в «позволительную» сферу. Политической оппозиции трудно выступать против губернатора. А против «Газпрома», который строит вышку, гораздо легче. Накопленное недовольство, энергию политического участия нужно куда-то направить. И в данном случае исторические памятники являются одним из основных выражений политического потенциала, гражданской позиции.

В Амстердаме другая ситуация. Там житель очень сильно вовлечён в процесс городского самоуправления. Властные структуры децентрализованы. Существует огромное количество малых, средних и больших структур, в которые житель города может пойти, выразить своё мнение и добиться того, чтобы это мнение в конце концов муниципалитет принял в форме какого-то закона. Поэтому привязывать свою гражданскую позицию к конкретному кирпичику или деревцу необходимости нет. В Амстердаме есть реальные рычаги самоуправления, поэтому нет как таковой градозащитной деятельности. Но если наступит кризис демократии на уровне города, то, я думаю, последуют кампании по поводу исторических зданий, а, может быть, бездомных собак или чистоты воды — кто его знает, чего ещё.

Фотографии: irisphoto1 / Shutterstock.com, Институт урбанистики "Среда"