Есть писатели, которые пишут быстро и плохо, таких большинство. Есть такие, кто пишет медленно и хорошо, их тоже довольно много. Меньше всего тех, кто умеет писать быстро и хорошо, и я страшно им завидую, потому что чем старше становлюсь, тем жальче становится времени. Оно бежит с какой-то неприличной скоростью, и понятно, что если хочешь успеть хотя бы половину из того, что задумал, хватит любоваться закатами. Возьми себя в руки уже и начинай торопиться.

За восемь лет я написала три романа (я говорила, что пишу медленно?) Пока их перевели на 11 языков, и готовится еще два экзотических перевода: монгольский и арабский. Во Франции тиражи даже больше, чем в России, а в Англии на Амазоне уже полгода лежит, кажется, один и тот же экземпляр, я скоро сама его куплю. Но дороже всех мне чешский, литовский и латышский, потому что это языки моей семьи.

Жанровую литературу у нас почему-то принято считать несерьезной. Я довольно много успела дать интервью, в которых меня спрашивали: господи, ну почему антиутопия? Зачем детектив? Разве трудно было написать нормальный серьезный роман? Если честно, эти разговоры очень мне надоели. Я не верю в разделение литературы на «высокую» и «низкую», книги бывают только двух видов: хорошие и плохие. И тех, и других предостаточно как среди «премиальной» литературы, так и среди жанровой.

Когда меня называют «писательница», я тут же вспоминаю Атаку Гризли, знаменитую писательницу на заборе из «Алисы в Стране чудес», и начинаю хохотать. Феминитивы в русском языке обречены выглядеть искусственно и смешно, у нас даже суффиксы к ним дурацкие: -ка, -ша, -ица, -иха и –иня, и вовсе не потому, что мы консервативное общество. Как ни странно, в этом случае как раз наоборот — эмансипация для нас уже лет 100 как не настольная тема. И потому зваться режиссершами, шефинями, авторками и музыкантшами уж кому-кому, а русским женщинам точно ни к чему. Им давно ничего не нужно доказывать.

Экранизация — одновременно большая удача и серьезное испытание. В кино другой набор инструментов, другой язык, и потом — ты больше не главный. Твоя история больше тебе не принадлежит, персонажи исчезают и добавляются новые, любимые сюжетные линии идут под нож, а ты заламываешь руки и кричишь — погодите, все было не так! Трудно удержаться от ревности, поэтому мало кто из писателей доволен экранизациями своих книг. Но возможность увидеть, как придуманные тобой люди ходят и разговаривают — редкое счастье и большое искушение, от которого очень трудно отказаться. Почти никто и не отказывается. (По роману «Вонгозеро» Яны Вагнер телеканал ТНТ сейчас снимает сериал – прим. ред).

Не знаю, что бы я делала без аудиокниг. Я очень люблю бумажные, мне даже досталась в наследство семейная библиотека моего прадеда, многотомные собрания сочинений, но их не возьмешь на пляж и не положишь на стол за обедом. И потом, у меня и на электронные не всегда есть время, так что чаще всего теперь я книги именно слушаю — пока стою в пробке, мою посуду или хожу за грибами. Можно сказать, я живу с аудиокнигами в ушах, и очень рада, что их сейчас так много, начался настоящий бум. Осталось только дождаться, чтобы качество начало поспевать за количеством, пока на нашем рынке очень все-таки много халтуры, записанной наспех и небрежно.

Чтобы тексты получались живые, нельзя сочинять, притворяться и «делать красиво», придется рассказывать, как есть. И эта степень откровенности, некомфортная, почти невозможная в обычном разговоре с незнакомцами — необходимое условие, чтобы между автором и читателем проскочила искра и возникла связь. Без откровенности просто не получится связи. И автор очень в этот момент беззащитен, конечно, но иначе нельзя.

В человеческом характере меня больше всего завораживает неоднозначность. Если автор сумел сделать своих персонажей живыми, читатель не сможет легко рассортировать их на «хороших» и «плохих» и дальше просто бежать за сюжетом, ему придется задержаться и приглядеться. Это внимание к человеку — к каждому человеку, к человеку вообще, для меня важнее всего. Люди сложны, и мне нравится об этом напоминать.

В работе над текстом иногда происходит удивительная вещь. Вы придумываете персонажей, наделяете их какими-то чертами, сочиняете им прошлое и какое-то время делаете с ними, что хотите, и вдруг наступает момент, когда становится ясно — ваша абсолютная власть над ними кончилась. Героев больше нельзя заставить действовать так, как угодно сюжету. Теперь вы можете просто менять декорации и смотреть, как придуманные вами люди станут действовать. Более того, иногда вы даже не знаете, как они поступят до тех пор, пока не доберетесь до задуманного сюжетного поворота. Мне кажется, нет ничего прекраснее этого момента. Если он наступил — значит, вы все правильно сделали.

Я бы и рада запираться в кабинете и заставлять домашних ходить на цыпочках всякий раз, как нахлынет желание поработать. Но у меня дом, семья, сад и две больших собаки, так что мой день состоит из множества мелких дел, которые просто нельзя отложить. Роман романом, но без ужина грустно, а пол сам себя не вымоет. И потом, мне правда лучше пишется, когда в доме чистые полы, не знаю, отчего. Я страшно не люблю, когда писателей делят на мужчин и женщин, в 21-м веке это идиотское разделение, устаревшее. Но тут и правда что-то женское: прежде, чем заняться делом, мне надо мир привести в порядок, понимаете? Чтобы посуда была вымыта, цветы политы. И хорошо бы все спали уже.

Зимних праздника у нас в семье всегда было два. Моя мама — чешка, и рождественский ужин в Сочельник с жареным карпом, картофельным салатом и подарками под елкой — традиция, которую она в начале 70-х привезла в Москву для меня, маленькой, как кусочек дома. Поэтому прекрасная праздничная суматоха начинается для меня на неделю раньше, елку я наряжаю 24 декабря, и весь день потом мы проводим в приготовлениях, а вечером семья собирается за столом, и это в самом деле самый волшебный и важный день в году. Но оливье, мандарины, «Ирония судьбы», куранты и шампанское 31-го — такая же традиция, как по-другому. Хотя подарки дарить в этот день я так и не привыкла, для меня они рождественские, а не новогодние.