Если в 2008 году правящая элита стремилась владеть активами в богатой и про­цветающей стране, то в 2016-м она готова довольствоваться бюджетными по­токами в государстве с пусть и нищим, но контролируемым населением

Наступил август, который традиционно ассоциируется в России с разного рода кризисами. Сегодня кризис тоже рядом с нами, его ощущают все большее число россиян, хотя, судя по всему, какого-то скорого обострения не ожидается. Однако сложно удержаться от сравнения происходящего в наши дни с событиями восьмилетней давности, когда страна входила в предшест­вующий кризисный цикл, — и не только потому, что если бы Рос­сия не была такой непредсказуемой, то на текущий год пришлось окончание срока полномочий избранного накануне прошлого кризиса президента, но и потому, что прежний и нынешний кризисы отличаются практически во всем.

Кризис своими руками

Кризис 2008 года начался в условиях, когда во всем мире механизм экономического роста, основанный на «гиперболизированном» увлечении финансами, дал сбой. Обвалились фондовые рынки, цены на активы, рухнули котировки сырьевых товаров. Россия оказалась хотя и наиболее затронутой кризисом (ее ВВП упал сильнее, чем в любой из стран G-20) страной, но все же «одной из многих», кто пострадал в те годы. В отличие от того времени, кризис, начавшийся уже два года назад, коснулся практически исключительно России — в США рост ВВП за 2014–2015 годы составил 6,4%, в ЕС — 2,7%, у нас по итогам двух лет зафиксирован спад на 3,1%. В тех же США фондовый индекс Dow Jones Industrial Average на 32% превышает максимумы 2008 года, в Германии DAX30 — на 47%; в России RTSI составляет всего 37% от докризисных уровней. Если прежде российская экономика страдала от того, что была глубоко интегрирована в глобальную хозяйственную систему, то сейчас кризис во многом порожден стремлением нашей политической элиты закрыться от мира и найти свой особый путь развития, идущий вразрез с тем, который выбран большинством развитых стран.

Это заметно и во внешнеполитической линии. В 2008 и 2014 годах началу кризиса предшествовали драматичные военные конфликты в Южной Осетии и на Украине — однако ответом на первый стало быстрое примирение с Западом, выдвижение ряда конструктивных инициатив на международной арене, а затем и знаменитая «перезагрузка» отношений с США (не говоря о принятии новой внешнеполитической доктрины, в которой главной целью внешней политики обозначалось создание условий для экономического развития страны); результатом второго стала невиданная конфронтация между Россией и остальным миром, введение против нашей страны санкций и ограничений. На протяжении кризиса 2008–2009 годов военные расходы составляли в России 1,11 трлн руб., тогда как в 2014–2015 годах — уже более 3,3 трлн руб. в год, что выступало и выступает чистым вычетом из национального благосостояния. В период кризиса конца 2000-х годов в России понимали, что ее будущее может рассматриваться только в контексте мировой экономики, и это поддерживало инвестиционный климат и взаимодействие с миром — сейчас разумных голосов во власти больше не осталось; мы пере­рубили многие нити, связывавшие нас с миром, и уверенно добиваем экономику бессмысленными импортными ограничениями и растратой инвестиций на поддержку «отечественных производителей».

Отказ от модернизации

Общая зацикленность на враждебности окружающего мира и на проблем­ах безопасности приводит к тому, что если в 2008–2010 годах власти говорили о модернизации, технологическом прогрессе и открытости (что даже на уровне риторики имело благоприятное влияние на деловой климат), то сегодня Кремль осознанно наносит серьезные удары по наиболее инновационно и технологически емким отраслям экономики: сектору мобильной связи и интернет-коммуникациям; дестимулирует инновационные сектора; заметно ограничивает научные и студенческие обмены; делает ставку на государственные компании сырьевой и военно-технической направленности, а не на частный сектор, предполагающий бóльшую кооперацию с внешним миром. «Поворот на Восток» и приоритеты в пользу интеграции на постсо­ветском пространстве указывают на четкую направленность нашей политик­и в сторону откровенного авторитаризма — то есть на полное отрицание ранее распространенного тезиса о том, что «свобода лучше, чем несвобода». Такая апология «несвободы» перетекает из политики в экономику. Кроме того, мы ориентируемся на сотрудничество не с постиндустриальными Европой и США, а с индустриальным Китаем, чем еще больше закрепляем свою сырьевую ориентацию.

Совершенно различным является и отношение государства к предпринимателям. Если в ходе преодоления кризиса 2008–2009 годов президент санкционировал самое масштабное в истории современной России изменение в уголовном законодательстве, которое привело к декриминализации значительного числа «экономических» преступлений, то нынешний курс указывает в противоположном направлении: количество уголовных дел, возбужденных в прошлом году по «экономическим» статьям, превысило 230 тыс.; давление сило­виков на бизнес только растет, а умножение «правоохранительных» структур позволяет не надеяться на изменение ситуации. На мой взгляд, именно этот пробюрократический характер курса, объявленного в 2012 году, привел к тому, что темпы прироста ВВП, составлявшие 4,9% в первом квартале 2012 года, опустились до 2,0% в четвертом квартале того же года, 1,3% в третьем квартале 2013-го, 0,7% в третьем квартале 2014-го, а затем ушли в отрицательные значения, где пребывают и поныне. Отечественные руководители, доля выходцев из силовых структур в среде которых превысила всякие разумные пределы, видят в предпринимателях не движущую силу экономического роста, а классово враждебную силу, считая своей задачей «раскулачивание» врага ради наполнения бюджета (хотя бы и разового).­