История, Литература

Томас Венцлова о Москве 1960-х

Тайные светские салоны, поэтические вечера Алексея Кручёных, знакомство с Григорием Померанцем и Натальей Горбаневской. Сегодня в совместной рубрике Arzamas и «Иностранки» — интервью Томаса Венцловы культурологу Эллен Хинси

Интервью, взятое американским культурологом, поэтессой и переводчицей Эллен Хинси у Томаса Венцловы, поэта, переводчика, эссеиста, профессора Йельского университета, рисует героев и уникальную атмосферу москов­ского культурного подполья середины 1960-х годов. Хинси брала интервью у разных представителей восточноевропейской интеллигенции для своих исследований современной истории Восточной Европы: она автор несколь­ких книг по истории политики и культуры Восточной Европы в эпоху пост­модерна. Текст интервью на русском языке был опубликован в третьем номере журнала «Иностранная литература» за 2015 год Перевод с английского Тамары Казавчинской..

Томас Венцлова. 1960-е годы © Семейный архив Т. Венцловы / Vilniaus Miesto Savivaldybés Muziejai

— В январе 1961-го вы уехали в Москву. С чем это было связано? С тем, что КГБ преследовал ваш независимый кружок?

— Я полагал, что в большом городе мне будет легче скрыться от всевидящего ока КГБ. И не ошибся: трения мои с властями были внутрилитовского свой­ства, у московского КГБ и без меня забот хватало, и особого интереса к моей скромной особе тамошние чекисты не испытывали. Во всяком случае, меня больше ни разу не вызывали на допрос или для беседы. Впрочем, у меня были и другие причины для отъезда, вызванные самим процессом взросления.

— Не можете ли вы хотя бы в общих чертах нарисовать картину Москвы того времени? Какое она произвела на вас впечатление, когда вы появились там зимой 1961 года?

— Ну, Москва для меня была не внове. Я знал, например, ее музеи и театры, а они и тогда были, и теперь остаются одними из лучших в мире. Но любви к ней, как к Ленинграду — Санкт-Петербургу, я никогда не питал. Уж слишком она огромная и хаотичная. В одном стихотворении я сравнил ее с критским лабиринтом, который, в свою очередь, есть метафора Аида. Московская архи­тектура была либо византийского свойства (причем большинство церквей выглядели заброшенными, а то и полуразвалившимися), либо это была эклектика XIX века, в лучшем случае — стиль модерн, а я до него не большой охотник. Конечно, встречались кое-где приятные глухие уголки — вроде, ска­жем, Кадашёвской набережной неподалеку от Кремля, где я прожил несколько лет, — но почти все такие места были сильно попорчены домами сталинской постройки или конструктивистскими монстрами.

Москва — город шумный, пыльный, зимой грязный от почерневшего снега. Почти все известные мне квартиры были отчаянно захламлены, лестницы расшатаны, с застарелым кошачьим запахом. Одевались люди бедно и про­винциально (не без исклю­чений, конечно). На всем лежала печать системы: с одной стороны, на каждом углу — милиция, у прохожих тусклые напряжен­ные лица, нередко помеченные страхом; с другой стороны — хамство и пьяные драки, от которых нельзя было укрыться (во многих районах ходить по ночам, а то и днем, не рекомендовалось). Магазины, в том числе и книжные (они-то интересовали меня больше всего), снабжались скверно, а если на прилавок «выбрасывали» что-нибудь стоящее — повторяю, книги тоже были дефици­том, — то все расхватывалось вмиг. В центре, правда, работало несколько приличных ресторанов — кстати сказать, цены там отнюдь не зашкаливали, — но туда попасть можно было только по блату, то есть по знакомству. В общем, царила скудость и серость, хотя не кричащая нищета. Кстати, почти все это я хорошо знал по Вильнюсу. Если Москва чем и отличалась, так это людьми. Но, конечно, нужна была толика счастья, чтобы выйти на того, кого надо.

— Начнем с того, что у вас не было жилья и первым делом вы остано­вились в гостинице. Что это была за гостиница и где она находилась?

— Чтобы жить в Советском Союзе — неважно где, — не нарушая закона, нужна была прописка в милиции. Само собой, в городе находились тысячи и тысячи нелегальных иммигрантов, но они все рисковали. Моего друга Зенонаса Буткя­вичюса, у которого не было прописки, повязали на улице, продержали сутки и отпустили, приказав покинуть город в течение 72 часов. Он сидел с уголовни­ками и вынес на волю множество записок, которые мы потом разносили по ад­ре­сам, каждый раз получая стаканчик водки за доставку. Но стоило остано­вить­­ся в гостинице, и все решалось само собой. В большие гостиницы в цент­ре, конечно, было не попасть, и уж, во всяком случае, цены там кусались; но в се­верной части Москвы, возле так называемой ВДНХ — Выставки достижений народного хозяйства, — построили кучу дешевых отельчиков, где за койку в общей комнате брали рубль в сутки (для сравнения: средняя зарплата равнялась тогда 100–200 рублям в месяц). Ясно, что на них и пал мой выбор. Оттуда на метро, составлявшем гордость столицы, да и всей страны, можно было быстро, всего за пятак добраться до центра. У меня в номере обретался еще один постоялец. Он причинял определенное неудобство, потому что иногда приводил на ночь то ли невесту, то ли подругу — и при этом сконфу­женно просил «не обращать внимания и спать спокойно», что я старался исполнять усердно, хотя и с переменным успехом. Первый месяц прошел тихо-мирно, но потом гостиничный персонал стал на меня глядеть волком. В конце концов они заявили, что, согласно правилам, после месячного постоя с жиль­цов взимают уже по два рубля в сутки. Это мне уже было не по карману, да и столь затяжное пребывание в гостинице само по себе выглядело подо­зрительно. Я было сунулся в другой отельчик, но там обо мне уже предупре­дили. В общем, ничего не оставалось, как сдаться на милость моих московских друзей. Слава Богу, их у меня хватало.

Пара в московском кафе. Фотография Мэвиса Ронсона. 1960-е годы © Mavis Ronson / Keystone / Getty Images

— У вас сложился какой-то жизненный распорядок за эти первые недели?

— Чуть ли не ежедневно я бывал у Наташи Трауберг. В ту пору она жила в Москве у родителей со своим мужем, литовцем Виргилиюсом Чепайтисом (кажется, у них тогда уже был сын). У отца Наташи, знаменитого кинорежис­сера 1920-х и 1930-х годов Леонида Трауберга, была замечательная библиотека, которую я весьма усердно штудировал. Вечерами ходил к другим друзьям, обычно один, иногда — с Наташей или Виргилиюсом. Самым притягательным местом была квартира Григория Померанца — вернее, не квартира, а крошеч­ная комнатушка в одном из забытых Богом переулков у Москвы-реки. Там только и было, что кровать, куда усаживались гости, стол, на который стави­лась водка и бутерброды, и голая лампочка под потолком. Хозяин комнатушки до войны окончил ИФЛИ Московский институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского (МИФЛИ, часто просто ИФЛИ) — гуманитар­ный вуз университетского типа, существовав­ший в Москве с 1931 по 1941 год. (Здесь и далее примечания переводчика)., либеральное по тем временам заведение, где даже в годы глухого сталинизма умудрялись дать студентам приличный багаж знаний и привить кое-какие основы мышления (среди тамошних профессоров был Дьёрдь Лукач, а среди студентов-заочников — Солженицын). В годы войны Померанц служил в Красной армии, затем был арестован, несколько лет проси­дел в лагере, вышел после смерти Сталина и теперь едва сводил концы с кон­цами, работая библиографом. Педагог милостью Божьей, он часто собирал у себя молодежь, чтобы порассуждать о Гегеле, индийской философии, современном искусстве и, конечно, о текущей политике. То был неофициаль­ный просветительский кружок, напоминавший вильнюсские кружки подоб­ного рода, но без какой-либо определенной программы и, пожалуй, более высокого уровня. Жена Григория, Ирина, и его пасынок, Володя Муравьев, не скрывавший своих вполне антисоветских взглядов, принимали самое живое участие в обсуждениях (Володя, кстати, дружил с Аликом Гинзбургом Александр Гинзбург (1936–2002) — участник диссидентского движения, член Московской Хельсинкской группы, составитель одного из первых сборников самиздата «Синтаксис».). Наташа и Виргилиюс хорошо знали их всех. Пранас Моркус Пранас Моркус (р. 1938) — литовский кино­сценарист, радиожурналист, эссеист, общест­венный деятель. В 1955­–1957 годах учился на филологическом факультете МГУ. в свои москов­ские годы тоже бывал на сборищах у Померанца. Там я встретил немало будущих друзей.

Как-то вечером Наташа повела меня в другое место — на Пушкинской пло­щади, неподалеку от дома, где жила сама. Это была квартира Сусанны Рап­попорт и ее мужа Владимира Финкель­штейна, необыкновенно распола­гающей к себе пожилой пары Несколько лет спустя Владимир скончался от сердечного приступа, а Сусанна, не сумев пережить его смерть, покончила с собой.. У них собирались весьма необычные молодые люди, почти все родом из Франции — выходцы из эмигрантских семей. Их роди­тели вернулись в СССР, уверовав, что режим переменился к лучшему (мягко говоря, это оказалось не совсем верно). Дети получили советское гражданство и тем самым стали заложниками режима, который от всей души ненавидели. Все мечтали вернуться в douce France Mилую Францию (франц.)., страну детства и первых школьных лет. Все отлично говорили по-русски , но все же хуже, чем по-фран­цузски (мечта их о возвращении исполнилась, хотя и спустя многие годы). Самой заметной фигурой среди них был Андрей Волконский, потомственный аристократ и композитор-авангардист, уже известный в музыкальных кругах. Еще одним центром притяжения был Олег Прокофьев — сын прославленного композитора Сергея Прокофьева. Историк по образованию, он сочинял стихи (иные из кото­рых попали в гинзбурговский «Синтаксис») и писал картины. Третьим был Никита Кривошеин, сын героя французского Сопротивления, отбывший срок в советской тюрьме, куда попал за свою статью во французской печати — там он среди прочего рассказал о судьбе злосчастных простаков, которые, поверив советской пропаганде, оставили Францию ради Советского Союза. Наконец, был там человек много старше остальных — Дмитрий Сеземан, друг цветаев­ского семейства, с ее мужем и дочерью прибывший в Советский Союз перед самой войной. Всех их арестовали почти тотчас по приезде. Мужа Цветаевой расстреляли, дочь провела восемь лет в лагерях и шесть — в ссылке, Дмитрия освободили во время войны. В Дмитрии меня больше всего заинтересовало то, что его отец, профессор Василий Сеземан Василий Сеземан (1884–1963) — философ, профессор Каунасского и Вильнюсского университетов, узник ГУЛАГа., тоже бывший политзэк, препода­вал философию в Вильнюсе — я сам сдавал ему экзамен по логике. Так что, как видите, между моим родным городом и Москвой существовало множество связей, порой совершенно неожиданных.

В салон Владимира и Сусанны были вхожи также несколько молодых женщин, и среди них — Марина Кедрова, преподавательница английского языка в Мос­ков­ском университете. Она мне очень понравилась при первой же встрече. Интерес оказался взаимным. Несколько раз я бывал у нее дома: ее комната представляла собой нечто вроде постоянной выставки полотен московского андеграунда, и с большинством их авторов она водила дружбу. Дело, конечно, было небезопасное, поскольку на абстрактное и сюрреалистическое искусство власти смотрели косо. В марте я переехал к Марине, а еще какое-то время спустя мы расписались, тем самым полностью узаконив мое пребывание в Москве. Мне исполнилось 23, и Марина была моей первой серьезной любо­вью. В 1966-м мы разошлись, но по сей день остаемся друзьями.

— Будьте добры, опишите, пожалуйста, Маринину комнату.

— Комната была просторная, в так называемом шаляпинском доме на Садовом кольце — близко от центра и, кстати сказать, в двух шагах от американского посольства. До революции этот одноэтажный особняк принадлежал знамени­тому певцу. После того как он эмигрировал, туда вселили несколько семей и дали каждой по комнате, превратив дом в коммуналку, что было обычной советской практикой. Марине комната досталась от друга-искусствоведа, скончавшегося примерно годом ранее. Ее связи с подпольными художниками, как и коллекция хранившихся у нее картин, возникли в результате этих когда­тошних отношений. Было приятно, хотя и странновато жить среди нескольких десятков больших полотен в высшей степени нетипичного для СССР эстети­ческого свойства. Висели они впритык, без промежутков. Там были диковин­ные морские существа, примитивистские натюрморты, громадные холсты с брызгами краски в стиле Джексона Поллока (последний крик абстракцио­нист­ской моды тех дней), квадраты а-ля Мондриан (тут выделялся Олег Прокофьев) и тому подобное. Об этой комнате, которая сыграла определяю­щую роль в моей жизни, я написал несколько стихов. Сюда то и дело загля­дывали художники и приносили картины — новые или написанные поверх старых; вообще, там царила атмосфера художественной мастерской. Захажи­вали и любители, и знатоки, включая Георгия Костаки Георгий Костаки (1913–1990) — советский коллекционер греческого происхождения и подданства, крупнейший собиратель русского авангарда., полуподпольного коллекционера современного искусства (надо сказать, сама Марина продажей живописи не занималась и на жизнь зарабатывала только преподавательской работой). В годы перестройки дом отвели под музей Шаляпина. Я зашел туда однажды постоять в нашей прежней комнате, где висели совсем другие кар­тины, некогда принадлежавшие Шаляпину.

— И долго вы там прожили?

— Месяц или чуть больше. Так случилось, что мы однажды жгли что-то в ста­рой печи, это «что-то» взорвалось, и весь дом наполнился дымом. Тут же явился сосед, ответственный по коммуналке, и его взору впервые предстали картины, украшавшие стены. Он тотчас смекнул, что дело неладно. Утром мы отлучились за покупками, а по возвращении обнаружили на своей двери висячий замок: вчерашний сосед заявил, что вызвал милицию, дабы она конфисковала упадочническое искусство, а в комнату он нас не пустит, так как мы в ней устроили буржуазно-декадентский притон. Вполне типичный случай по тем временам (у кормила власти стоял Хрущев, который только что разо­блачил абстракционистов). Так мы оказались на улице, из вещей — только сумки с продуктами. Благо мы застали дома Олега Прокофьева, который жил неподалеку. Уходя, мы, к счастью, не закрыли форточку: худощавый и гибкий Олег пробрался внутрь и открыл окно, которое было чуть выше земли. Таким образом нам удалось вынести свои пожитки и все картины, которые мы, на вся­кий случай завернув в простыни, переправили к одному приятелю, жившему в двух-трех кварталах от нас. Воображаю выражение лица нашего блюстителя эстетического порядка, когда он вместе с милиционерами пере­ступил порог комнаты и обнаружил голые стены. Он даже не пытался нас найти — во всяком случае, мы больше о нем не слышали. А картины висели себе в доме у друзей неопределенно долгое время; мы же перебрались к Мари­ни­ной матери на Кадашёвскую набережную. В ее заставленную вещами 12-мет ­ровую комнатку в старом доме (построенном чуть ли не до наполеонов­ского нашествия), в самом углу двора, почти невозможно было всем втис­нуться. Втроем мы оказывались там редко: мы с Мариной снимали жилье, но иногда все же возвращались «на Кадаши».

В истории со спасенными картинами был забавный эпизод. Дело происходило 12 апреля 1961 года — в день полета Юрия Гагарина. Улицы были переполнены ликующими толпами с развевающимися знаменами и портретами космонавта. (Надо сказать, народное ликование было не в пример более искренним, чем в дни Первомая и тому подобных празднеств.) Два мальчугана, заприметив под простыней одну из наших картин в мондриановском духе, завопили: «Смотри­те, вон еще Гагарина несут!» Девочка чуть постарше резонно возразила: «Что вы выдумываете? Может, это совсем и не Гагарин!»

— Вы с женой были знакомы со множеством авторов подпольного искус­ства. Расскажите, что это было за сообщество? Где вы встречались?

— С иными из них (и в немалом количестве) можно было встретиться и у По­меранца, и в доме Сусанны Раппопорт, где она правила самовластно. Хотя обе группы пересекались, имелось отчетливое различие: первая была не лишена богемности, вторая отличалась закрытостью и бонтонностью — между собой мы называли дом Раппопорт «У Вердюренов» (как светский салон у Пруста). У Померанца главными были Володя Муравьев, писавший антисоветские стихи, его брат Леонид, художник, и Николай Котрелев, тоже поэт андегра­унда, впоследствии ставший известным филологом. «У Вердюренов», кроме Волконского и его приятелей, я познакомился с Андреем Синявским и женой его Майей, или Марьей, Розановой. Марина представила меня Дмитрию Плавинскому, Лидии Мастерковой и другим известным художникам москов­ского авангарда, в том числе Эрнсту Неизвестному, который в ту пору входил в моду.

Здесь нельзя не рассказать о двух значительных личностях. Во-первых , это поэт Геннадий Айги, чуваш по национальности. Он учился на одном курсе с Евтушенко и Ахмадулиной, но потом его исключили из Литинститута за неисправимо модернистские стихи — «за ницшеанский бред», как гласила официальная формулировка. Сначала он писал на родном чувашском, но вскоре перешел на русский. В те времена он один на всю страну сочинял верлибры (даже подпольные поэты не отказывались от традиционных раз­меров и рифмы, которые, надо заметить, более органичны для русского языка). Выгнанный из Горьковского института, Айги нашел себе приют в Музее Маяковского, заведении довольно скромном, занимавшем квартиру знамени­того поэта, где тот провел свои последние годы вместе с Лилей Брик. Главным сокровищем музея был архив, где хранились многие материалы русского футу­ризма. Айги был влюблен в футуристов (правда, не столько в Маяковского, сколько в Велимира Хлебникова и Алексея Кручёных) и себя считал их после­до­вателем. Нельзя не признать, что в его поэзии немало от футуристов, но совершенно нет их агрессивности и подчеркнутого урбанизма; по духу своему это скорее религиозная поэзия.

Кстати, Кручёных был еще жив — старый, без средств к существованию, он кормился продажей книг и рукописей; к счастью, начальство им мало интере­совалось. Айги устраивал ему вечера. Помню одно такое чтение дома у Андрея Волконского. Это было нечто из ряда вон выходящее, потому что Кручёных был не только поэтом, нарушавшим все правила грамматики и законы здравого смысла, но обладал к тому же незаурядным актерским дарованием. (Впослед­ствии он нередко бывал у нас «на Кадашах», где галантно ухаживал за Мари­ной.) Среди прочего Айги ухитрился устроить в каком-то захудалом Доме культуры выставку «Художники — иллюстраторы Маяковского». Среди этих иллюстра­торов были классики русского авангарда Казимир Малевич и Павел Филонов, строго запрещенные в Советском Союзе, но уже гремевшие на Западе (и весьма дорого там продававшиеся). Помогая Марине вешать одно из полотен Мале­вича, я испытывал невероятную гордость: за последние 30 с лишним лет то было первое публичное явление Малевича в Москве.

Геннадий Айги © modernpoetry.ru

Волконский, который был дружен с Айги, помог ему наладить отношения с Францией, где поэзия Айги очень быстро обрела немалую известность. Само собой, о поездке в Париж не могло быть и речи, но его книги, выходившие по-фран ­цузски, обретали множество поклонников, поскольку стихи Геннадия задевали знакомую струну — отчасти дадаистскую, отчасти сюрреалистиче­скую. Все это, конечно, находилось под строгим запретом, но власть имущие предпочитали закрывать на славу Айги глаза. Что ни говори, его стихи были крайне далеки от политики. Ему удалось издать по-чувашски большой том французских модернистов, куда он включил Малларме, Оскара Милоша, Сен-Жона Перса, Рене Шара и десятки других поэтов, никогда не переводив­шихся на русский. Кстати говоря, на чувашском языке до выхода этой книги сущест­вовало одно-единственное французское стихотворение — «Интернацио­нал». Иосиф Бродский (который отнюдь не причислял себя к поклонникам Айги) как-то заметил, что эта французская антология — один из величайших исто­рических абсурдов: на всю Чувашию, возможно, был один, ну, от силы два человека, интересовавшихся сюрреалистами и дадаистами, тогда как в России жаждавших их прочесть были тысячи и тысячи…

Наталья Горбаневская. Париж, Сорбонна, 1970-е годы © Roger-Viollet Collection / Getty Images

Второе имя, которое нельзя обойти вниманием, — это Наталья (Наташа) Горбаневская Наталья Горбаневская (1936–2013) — поэ­тесса, переводчица, правозащитник, дисси­дент. Участница демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 года против ввода совет­ских войск в Чехословакию, одна из созда­тельниц «Хроники текущих событий» и др., поэт, ставший впоследствии одним из самых известных советских диссидентов. Если мне не изменяет память, они с Мариной вместе учились в университете, прогуливали лекции; во всяком случае, дружили с давних пор, и ей, одной из первых, Наташа читала свои стихи: по природе стеснительная, она не отваживалась сразу преподносить их публике. Впервые я встретил Наташу у Померанца: она была знакомой Володи Муравьева и Алика Гинзбурга. Последних политика интересовала несравненно больше, чем Вол­конского и Айги, которые особой любви к коммунизму тоже не питали, но для них куда важнее было чистое искусство. Стихи у Наташи были утонченные и пронзительные, в романтическом духе — о музыке, трагической любви, минувшей войне. Но вскоре темы изменились, и она стала писать об истреб­лении русской природы и культуры в Советском Союзе, о допросах, о теплуш­ках с зэками. Наташа учила польский язык и буквально возвела Польшу в культ творения — в особенности ее героическое прошлое: Монте-Кассино, Варшав­ское восстание, Армию Крайову… Польша тогда для всех нас была «окном в Европу», но привлекал нас и польский дух сопротивления, благородный и какой-то безоглядный, отраженный и во многих романах, и в фильмах Анджея Вайды. Порядочные и далекие от официоза писатели старшего поколения, такие как Булат Окуджава и Борис Слуцкий, разделяли наше восхищение поляками.