

У западных наблюдателей, особенно у левых, часто вызывала возмущение нацистская символика на “общенародных” протестах в Украине. Именно благодаря этому миф о “фашистском путче” и “хунте” и оказался столь живучим.

Но эта толерантность к ультраправым, которая проявилась во время Майдана и держалась до недавнего времени, объясняется отнюдь не любовью украинцев к фашизму.

Просто внешние наблюдатели (да и многие внутренние) не учитывали одну важную особенность постсоветской политики в целом, и украинской в частности. И эта особенность – полное отсутствие в публичном политическом поле организаций обладавших внятной идеологией.

У нас были “коммунисты”, которые на поверку вели себя как русские национал-консерваторы. У нас были неолибералы, склонные к социальному популизму. У нас были “социал-демократы”, продвигавшие неолиберальные реформы. У нас были “демократы”, воспевавшие сильную руку и диктатуру. Люди привыкли, что любой политический ярлык – это “пустое означающее”, что за ним не кроется ничего, кроме демагогии. Любой флаг – это только тряпка, которой можно присвоить любое значение, даже если это флаг украшен нацистской руной. Любой символ, любая историческая фигура или любой лозунг могут быть наполнены тем смыслом, который мы захотим в него вложить. Украинцы не привыкли к тому, что между символами и идеями существует непосредственная связь. Так возникли нелепые конструкты, наподобие мифа о “демократическом” и “толерантном” Степане Бандере. Ультраправые могли думать, что сумели привнести свои идеологемы в массы, они думали, что их действительно приняли и полюбили. На самом же деле, либерально-аполитичный мейнстрим поступил с фашизмом так же, как он поступает со всем, что попадается ему в руки. Он убил и выпотрошил когда-то живые и опасные идеи и набил их теми же безвредными опилками, которые традиционно содержатся в головах наших политиков.

В последние годы более-менее отвечали заявленным названиям разве что ультраправые и ультралевые маргиналы, активность которых по большей части ускользала от мейнстримовых СМИ и была не слишком заметна обывателю. Да что там говорить, даже “маргиналы”, когда им позволяли немного поиграться в “реальную политику”, меняли свою идеологию и мимикрировали под аморфный и безыдейный мейнстрим. Пример тому “Свобода” и “Правый Сектор” с одной стороны и “Боротьба” c другой (почитайте их программные тексты образца 2012-2013 года – дешевый популизм в расчете на игру на выборах). После того, как реальные политические амбиции правых потерпели провал, они начали возвращаться к истокам, к национал-радикализму. А завоеванный ранее ресурс (медийный, финансовый, силовой) позволил им сделать свою обратную трансформацию достаточно громкой и эффектной. Вспомним нападения на Марш Равенства, вспомним позорный “Марш Святослава”.

И люди неожиданно открывают для себя, что правые радикалы – это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО правые радикалы. Что их символы не случайно похожи на свастику. Что любовь к числовым кодам типа 14 и 88 – это отнюдь не всегда безобидный “троллинг”. В общем, те элементарные вещи, которые люди в странах, где партии существуют десятки или сотни лет и строятся вокруг идеологий, а не вокруг харизматических лидеров и спонсорских денег, знают и так. Сейчас население Украины вынуждено в сжатые сроки обучаться основам политической культуры. И делает это небезуспешно, мейнстрим отторгает фашистов, причем делает это эффективнее, чем я еще совсем недавно мог надеяться.

В Европе существует другая проблема. Здесь слишком привыкли к тому, что партии и движения имеют идеологию. Привыкли к тому, что слова что-то значат. Что “коммунист” ведет себя как коммунист, “либерал” – как либерал, “фашист” – как фашист. И когда появляется фашистское движение, которое не зигует, а вместо свастики обвязывается георгиевскими ленточками, европейцы не решаются назвать его фашистами. Фашисты, которые стоят в бессрочном пикете возле Рейхстага не попадают в поле зрения местных антифа, более того, они даже могут присоединяться к левым демонстрациям, к которым “традиционный” фашист со свастикой даже приблизиться бы побоялся. Европейским левым тоже предстоит научиться адекватно воспринимать меняющуюся реальность.