— Ну если вы читали мои книги, то знаете ответ: нет, не боюсь. Я уже 40 лет критикую режим и правительство, у меня из‑за этого было много проблем. Меня уволили с Voice of Israel: я работал в главном новостном медиа Израиля и был уволен по политическим мотивам. Мне угрожали. Мне писали ужасные письма. Мне разбивали машину. Было время, когда мне ходить по улицам было опасно. (Задумывается.) Нет, я думаю, что не боюсь.

— Кстати, когда я спросил вас о любимых комиках, вы назвали двух женщин. Вы могли бы написать «Как‑то лошадь входит в бар» не про комика, а про комикессу? Кажется, в сюжете нет ничего, что мешало бы этому, даже в армии служат и мужчины, и женщины.

— Вы знаете, я пробовал, в одном из вариантов Довале был женщиной. Но почему‑то я все же решил, что это должен быть мужчина. Вообще у меня много героинь, и мне нравится писать с точки зрения женщины. Потому что я знаю, как быть мужчиной, а мне нравится писать о том, что мне незнакомо. Я вживаюсь в другую личность, это очень долгий процесс.

У меня есть книга «To the End of the Land» — она о пятидесятилетней израильтянке по имени Ора — это значит «свет». Она ведет своего сына к месту сборов, откуда его отправят на войну, и она знает, что он будет убит. Я писал ее почти три года и никак не мог прочувствовать ее, проникнуть в сердце героини. А потом в отчаянии я сел и написал ей письмо. Старое доброе письмо, знаете, как в эпоху до имейлов и социальных сетей — ручка, бумага, конверт с маркой. Я все приготовил и написал: «Дорогая Ора! Зачем ты так себя ведешь? Почему ты не сдаешься?» И в тот момент, когда я это написал, я понял, какой же я глупый. Потому что это не Ора должна мне сдаться, это я должен сдаться ей. Перестать сопротивляться, бояться писать как женщина — и стать женщиной. И как только я ослабил хватку, она вдруг появилась во мне, она почти сама себя написала. И это было поразительное удовольствие.

В каждом из нас есть множество вариантов существования, каждый из нас мог бы быть другим человеком, родись он или она в другом веке, другой стране, другой культуре, другом языке, другого гендера — все это обрекает нас на очень узкое существование, а все остальные варианты становятся чем‑то вроде напряженных мышц. Я чувствую себя массажистом — я делаю хороший массаж жестких мышц разума, и внезапно появляется новая история. Как с Довале [в романе]: у него есть одна история, а потом вдруг маленькая женщина говорит ему: «Зачем же вы так? Вы были хорошим мальчиком!» И эти четыре слова — «вы были хорошим мальчиком», אבל היית ילד טוב — открывают его, как будто в нем была трещина, и она ее раскрыла своими наивными словами. И он меняется, вдруг он понимает — или читатель понимает, — что вся его вульгарность, агрессивность, жесткость — это просто слои защиты, надетые на очень хрупкого, наивного и чуткого ребенка, которым он когда‑то был. А она со своим особым углом зрения — потому что она смотрит на него снизу, она в каком‑то смысле ребенок, хоть ей и 50 лет, — способна разломить его.