Алексей Цветков, писатель, публицист

Кормильцев был мне интересен еще в школе в конце 1980-х, потому что он был рок-звездой, которая не поет и не играет, а только пишет принципиально важные для целого поколения песни. Такой логоцентричный человек, без которого нет важнейшей рок-группы. Чаще всего я слушал тогда его песню «Последний человек на земле». Помню, что слово «постмодернизм» я впервые узнал лет в пятнадцать из интервью с ним. Позже «Титаник» стал идеальным прощанием с русским роком в том виде, в каком мы привыкли его слушать.

Познакомились мы так. В 2001 году я делал крайне левый сайт «Анарх.ру», и вдруг Кормильцев написал письмо, что он готовит статью об антиглобалистах для глянцевого журнала «ОМ» и хочет использовать со ссылкой мои статьи с этого сайта. Я, конечно, согласился и вообще был чрезвычайно польщен. Мы начали регулярно общаться, вскоре я стал литературным редактором «ОМа», а Илья писал туда рецензии. Потом мы поменялись ролями и редактором был уже он, а я просто писал туда. Нашей «крышей» в этом издании был известный музыкальный критик Андрей Бухарин.

Я так устроен, что не умею дружить с людьми, если у меня нет с ними совместных проектов, важных дел, и такие дела начались. Илья предложил мне составить и отредактировать двухтомник «Современный анархизм и радикализм» для его нового издательского проекта «Ультра.Культура», и я плотно этим занялся. Сам Илья взялся написать предисловие для сборника моей прозы «ТV для террористов», который выходил тогда в «Амфоре».

Мне было важно знать, что именно он думает о том, что я пишу, и он добросовестно возился с моими текстами, неожиданно высоко выделяя не самый лучший вроде бы рассказ про куклу, у которой росли живые ногти, или, наоборот, мягко поясняя мне, что рассказ про драгоценности, блеск которых убивал обладателя, — это пошлость, и лучше его из книги убрать и никому никогда не показывать.

Вскоре я стал редактором «русского фронта» в его «Ультра.Культуре». Илья хотел больше заниматься переводными авторами, а моей работой было находить местных авторов, приводить их к нам, ну и читать все, что приносили в редакцию. Это был такой рок-н-ролл в издательском деле. Мы сменили три офиса, имели непрерывные проблемы с властями и моральным большинством, сотрудники спецслужб приходили в книготорговые фирмы со списками «нерекомендованных» книг, изданных нами, потом начались суды с конкретными запретами на наши книги. Но все это нас только стимулировало. Мы чувствовали притяжение невидимой звезды радикального Просвещения, которая вела нас. Илья предложил два стратегических лозунга: «Все, что ты знаешь — ложь!» и «Все открытые двери ведут в тупик!». Выбрали первый.

Далеко не все, что мы делали, было коммерчески успешным, конечно. Например, роман «Скины», который я переделал на треть, сильно сократил, практически надиктовал автору сексуальные сцены, чтобы книга стала более отвязной, переиздавался трижды, и нас это немного смущало, а так любимое нами «Революционное самоубийство» Хьюи Ньютона почти никто не покупал, к нашей крайней досаде. Довольно быстро у нас в голове сложился мировоззренческий формат того, что мы делаем. Этот формат включал в себя крайне левый и крайне правый радикализм, киберпанк и новые технологии освобождения, альтернативный мистицизм, легалайз и исследования внутреннего космоса, радикальный ислам. Мы шутили, что в России, какой новый культурный проект ни начни делать, все равно выйдет газета «Лимонка». Имелась в виду «Лимонка» 1990-х, которая сочетала в себе все возможные формы радикализма и антисистемности. Вскоре мы стали издателями и самого Лимонова, который сидел тогда в тюрьме. Кроме нас никто не хотел тогда связываться с человеком, для которого суд требовал двадцать лет заключения за подготовку вооруженного восстания.

После работы мы с Ильей нередко оказывались в мастерской нашего друга художника Толстого-Котлярова, ненадолго переехавшего из Парижа в Москву, или вели наших дочек на кукольное представление. На таком спектакле с нами не всегда было просто, даже если мы, посадив детей вперед, пересаживались на самый задний ряд. Илья заводился, свирепым шепотом начинал объяснять, что в прошедшем веке у нас было только два момента свободы — 1920-е и 1990-е, и на нас начинали отовсюду шипеть, чтобы мы дали детям спокойно посмотреть кукол.

По взглядам мы полностью совпадали в критике господствующей системы. В этом смысле Илья был абсолютно левым антикапиталистом и очень интересовался критикой буржуазного спектакля. Однажды нас позвал на большую левацкую тусовку Илья Пономарев, и Кормильцев виртуозно продемонстрировал там, с какой легкостью он может говорить на современном марксистском языке о глобализации, экономических циклах и перспективах международного сопротивления. Марксисты в зале перешептывались: «А это точно тот Кормильцев, который про «скованных одной цепью» писал?»

Но вот в вопросе о толпе и элите он был последовательно правым, и мы бесконечно с ним об этом спорили. Он был уверен, что даже в самом бесклассовом обществе равных возможностей люди всегда будут делиться на элиту и всех остальных по целям и стилю жизни, потому что это задано биологически. Пока наши споры оставались в пространстве социальной философии и психоанализа, я возражал ему достаточно уверенно, но Илья всегда применял свой любимый прием, переходя на язык поведенческой биологии, которая была одним из его увлечений. Он цитировал Конрада Лоренца, объяснял, что такое власть на примере аквариумных рыбок и сурикатов, и тут мне нечего было возразить, кроме того, что биологическая эволюция человека сменилась социальной и над инстинктами надстраиваются совсем другие интересы. Это был слишком слабый, неконкретный довод. Эгалитарное общество, по Кормильцеву, могло возникнуть только как пост-человечество, когда генетика станет податливой, как глина в наших руках. С высокой вероятностью он допускал, что мы — одно из последних поколений людей, и в наступившем веке всех ждет антропологическая революция, то есть на базе людей возникнут совершенное новые существа.

Это были очень полезные диалоги для оттачивания ума. К тому же Илья сразу перебрасывал от них мостик к тому что мы сейчас делаем: издаем Гейдара Джемаля, организуем для «ОМа» интервью с Жижеком, публикуем историю ЛСД и заключаем пари о том, как быстро «они» это запретят, зовем шамана Виноградова устраивать камлания на презентации сборника Проханова или запускаем новую серию книг об истории классовой борьбы. Илья считал, что если ты сегодня что-то новое понял, то не позднее, чем завтра, ты должен уже начать что-то новое делать.

Кое-кто из тех, кого мы начали издавать, выбился в известные писатели. Но большинство наших тогдашних авторов так и не нашли себе других издателей. Никто, кроме нас, не понимал их. Некоторым нынешним звездам мы, наоборот, посовещавшись, отказали, хотя прекрасно понимали, что они будут очень успешны и придутся ко двору. Илья смеялся: «Леша, мы должны остаться в истории как люди, которые совершенно сознательно проигнорировали «Битлз»!» В целом мы успели выполнить чуть более половины наших издательских замыслов.

Последним нашим общим делом был журнал, который мы попробовали затеять на базе издательства. К нам как раз примкнул Андрей Бухарин из «ОМа». Планировался гламур наоборот, глянец наизнанку, все самое подрывное в современном искусстве, литературе, теории, политике, эзотерике и т.п. Регулярное издание, которое взорвет этот мир, а, когда его запретят, мы будем продолжать подпольно. Мы наполовину сделали первый номер, у Ильи была уверенность, что он найдет спонсоров среди эксцентричных олигархов, он много общался с их представителями, но все они, включая заграничных, подумав, сказали свое вежливое буржуазное «нет». Мы сидели в кафе, обсуждали и опять смеялись: вот и выяснилось опытным путем, что ни в России, ни за границей нет никаких олигархов, которым нужна была бы здесь революция, это путинистский миф, на который мы наивно повелись. Мы слишком буквально поняли психоаналитическую гипотезу о том, что буржуа втайне отвратительны сами себе и бессознательно ищут того, кто уничтожит их мир и все у них отнимет, все не совсем так!

Последний раз мы виделись в «Фаланстере» на презентации изданной нами книги «Бизнес Владимира Путина». Пошли вместе покупать пластиковые стаканчики для последующей вечеринки. Илья был подавлен, говорил, что издательство удушено патриотическими идиотами, он переезжает в Лондон и будет продолжать свой джихад оттуда. Ему оставалось жить чуть более трех месяцев, но догадаться об этом было совершенно невозможно. Даже уехав, в электронной переписке он до последнего старался делать вид, что все норм. Пока не написал пронзительную фразу: «Леша, я не могу дойти до парка, который вижу из окна».

В больнице он продолжал сражаться со смертью и сочинять стихи. Есть версия, что перед смертью Илья принял ислам. Этого уже не проверишь, но это могло оказаться правдой. В последний год своей жизни Кормильцев, кроме прочего, делал сайт «джихад.ру».

В свое время он принял крещение под влиянием Натальи Трауберг, с которой они сошлись на почве интереса к К.С. Льюису, — Илья перевел его роман. Но, насколько я могу судить о его взглядах, все религиозные системы он воспринимал только как языки, внутри которых он искал один и тот же вдохновлявший его гностический сюжет: в основе творения лежит катастрофа и человек — свидетель этой катастрофы, который бросает вызов этому миру. Вызов обреченный и необходимый одновременно. Вызов, возможность которого дана нам как уникальная миссия.