Юрий Слезкин. Дом правительства. М.: Corpus. АСТ, 2019

«Дом Правительства» американского советолога, профессора Калифорнийского университета Юрия Слезкина — книга, что называется, на стыке жанров. С одной стороны — документальная сага, основанная на биографиях обитателей того самого знаменитого «Дома на набережной», с другой — историческое исследование устройства Советского Союза в первые послереволюционные десятилетия. Сосредоточившись на конкретных персоналиях, Слезкин рассказывает о практическом воплощении «советской утопии» в одной отдельно взятой стране, о постепенном отходе от декларируемых ценностей и в конечном итоге — о крахе проекта, случившемся задолго до распада СССР. Реконструированные по архивным документам, мемуарам и интервью судьбы раннесоветской номенклатуры среднего и высшего звена (а особенно их чад и домочадцев) дают автору основания для глобальных обобщений — иногда сомнительных, часто спорных, но, если верить нашей критике, почти всегда любопытных.

В основном книжных обозревателей привлекает теория Юрия Слезкина о сектантском и сугубо иерархическом характере советского истеблишмента (да и всего советского общества в целом) и, как ни странно, параллели с классическими произведениями советской литературы. Однако ни один из рецензентов не говорит о попытках актуализировать события, описанные в книге, как-то приблизить их к современному российскому читателю — что можно отнести и к плюсам, и к минусам «Дома».

Критики именуют Слезкина «прекрасным рассказчиком», называют «Дом правительства» мастридом и бестселлером (при стартовом тираже 3 500 экземпляров) и «блестящей русской прозой». Но, честно говоря, из этих рецензий и обзоров отнюдь не очевидно, зачем читать эту книгу человеку, не интересующемуся историей СССР или как минимум историей советской литературы 1920–1960-х годов. Можно сделать вывод, что книга действительно представляет интерес, — но, в отличие от «Ленина» Льва Данилкина, «Империи...» Михаила Зыгаря и других громких исторических исследований последних лет, для аудитории специфической и не самой широкой.

Первые отзывы на книгу появились еще в 2017 году, сразу после выхода американского издания «Дома правительства». Евгений Добренко в развернутой рецензии «Все, что вы хотели знать о революции, но боялись спросить у Юрия Трифонова» («Новый мир») начинает с констатации о том, что тысячестраничный труд Юрия Слезкина наследует традиции русской литературы, и разбирает структуру книги, пытаясь выяснить, какой именно из традиций та наследует:

«Шейла Фицпатрик, один из самых авторитетных западных историков сталинизма, назвавшая книгу Слезкина советской „Войной и миром”, точно определила литературную традицию, которой она принадлежит. Но все же это литературность иного рода. Она не похожа ни на „Войну и мир”, ни на „Жизнь и судьбу”, ни на „Красное колесо”. В ней нет вымышленных героев. Напротив, повествование с Слезкина утоплено в такой густой фактичности, настолько погружено в исторический поток, что отступления от него воспринимаются с досадой. Этим он близок к „Архипелагу Гулагу”. Но и апелляция к русской литературной традиции и Толстому понятна: отсутствие актуального политического пласта <...> компенсируется у Слезкина историософскими отступлениями.

Сага — это не просто рассказ об эпическом прошлом, но непременно рассказ о семейной, родовой истории. Истории большевистских родов и кланов и составляют главное содержание этой книги. Когда-то Слезкин написал широко цитирующееся эссе „СССР как коммунальная квартира”, в котором речь шла о национально-государственном устройстве страны. Сейчас эта метафора материализовалась. Мир его книги — это мир огромной коммунальной квартиры, населенной тысячами людей...».

Олег Кашин в сумбурной и довольно путанной статье «Мастрид года» («Republic») то хвалит автора за деликатность, то радуется, какими моральными уродами Юрий Слезкин показывает жителей Дома правительства:

«„Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих”, — строчку из Откровения Слезкин вспоминает в своей книге несколько раз по разным поводам, и это, конечно, бессознательная авторецензия, потому что сам он и есть не горяч и не холоден, то есть одинаково лишен и той нежности к старобольшевистским героям, которая свойственна шестидесятнической интеллигенции, и той ненависти, которая естественна для не связанного родством и преемственностью с кратовскими дачниками современного русского. <...>

Фанатики — все. Моральные уроды — все. Чудовища — все. Других там не было, исключения невозможны, сочувствовать некому в принципе, но разглядеть — стоит.

Наверное, в этом секрет. Современники, включая Солженицына, не имели возможности вырваться из советского поля притяжения, как бы ни старались. Люди следующих поколений будут беспомощны в попытках понять, что это было. И надо зависнуть между поколениями, чтобы воспринимать историю большевизма как копошение на дне ямы с гашеной известью, но при этом обладать достаточным зрением, чтобы понимать, что именно там корчится в этой яме. До сих пор казалось, что пристальный взгляд без погружения невозможен. Американский профессор Слезкин доказал обратное — возможно, это повод принять его в классики русской литературы».