Интервью с бывшим директором ЧАЭС В.П. Брюхановым

Виктор Петрович Брюханов

Родился 1 декабря 1935 года в Ташкенте. После окончания Ташкентского политехнического института работал на Ангренской ТЭС (Ташкентская область), на Славянской ГРЭС (Донецкая область, УССР). С апреля 1970 года по июль 1986 года — директор Чернобыльской АЭС имени В.И. Ленина. Лауреат республиканской премии УССР (1978). Награжден орденом Трудового Красного Знамени (1978) и орденом Октябрьской Революции (1983). 29 июля 1987 года Верховным судом СССР приговорен к 10 годам лишения свободы, освобожден досрочно в 1991 году. С сентября 1991 года живет в Киеве. Участник ликвидации последствий аварии на ЧАЭС (категория 1). Инвалид II группы.

Если бы нашли для меня расстрельную статью, то думаю, расстреляли бы

— Виктор Петрович, вы стали молодым директором — в 35 лет.

— Это случилось в 1970 году. По специальности я теплоэнергетик, после окончания Ташкентского политехнического института работал на Ангренской, Ташкентской, Славянской ГРЭС. Когда в Минэнерго мне предложили должность директора строящейся атомной электростанции под Чернобылем — кстати, сначала она называлась Западноукраинской, — согласился. Но потом разочаровался.

— Почему?

— Меня привезли к месту предполагаемого строительства: лес, поле и снегу по колено. Я снял номер в гостинице, начал работать один, без помощников. Всю документацию готовил на кровати в гостиничном номере: надо было получить печать, открыть финансирование в банке, оплатить проектирование. Каждый день автобусом мотался в Киев.

Через год возле станции начали строить временный поселок Лесной из деревянных монтажных домиков с маленькой кухней и печкой. В один из них переселился и я, наконец-то вызвал из Славянска жену и детей — шестилетнюю дочку и годовалого сынишку. Когда в центре Припяти построили первый кирпичный дом, то даже мне, директору, понадобилось личное разрешение первого секретаря обкома, чтобы получить квартиру в нем. Потому что существовала очередь на жилье.

— Я слышала, что первоначальный проект предполагал размещение на ЧАЭС двадцати энергоблоков…

— У нас не было такого плана. Сначала предполагалось построить два блока. Потом еще два. Затем решили строить пятый и шестой. Позже возникла идея построить такую же станцию на другом берегу Припяти — это диктовалось необходимостью развития атомной энергетики. К тому же, надо было трудоустраивать коллектив строителей, 25 тысяч человек. В те годы, когда на ЧАЭС работало четыре энергоблока по миллиону киловатт в час каждый, станция была одной из самых крупных атомных в Европе. По мощности ей равнялась лишь Ленинградская АЭС.

— Позже вас обвиняли в том, что 31 декабря 1983 года вы подписали документ о вводе в эксплуатацию 4-го энергоблока как полностью законченного, в то время как он еще не был готов.

— Блок уже выдавал электроэнергию. Оставалось закончить сооружения, без которых можно год-два обойтись. Все энергоблоки, как повсюду в СССР, сдавались к концу года, кроме первого, который был пущен в сентябре 1977-го. Один я не мог подписать акт о приемке. В состав приемочной комиссии входили представители всех надзорных органов Украины. Если хотя бы один из членов комиссии не подписался, документ считается недействительным. Однако подписали все.

— А почему именно вам это вменили в вину?

— Такого мне не вменяли. Об этом только журналисты писали. Яворивский создал себе имидж, выпустив скоропалительно книгу. Написал выдумки всякие. Потом даже персонал станции обвинял его и вызывал на собрание. Я с того времени фамилию Яворивский не переношу.

«Обо мне написали, что в ночь аварии я был в лесу с женщиной»

— Где вы были во время аварии?

— Дома, спал. А Яворивский написал, что я был с женщиной в лесу. Сразу же после взрыва, во втором часу ночи, мне сообщил по телефону начальник химического цеха: на станции что-то случилось. Я позвонил начальнику смены — тот не отвечал. На четвертом блоке тоже никто не брал трубку. Тогда я позвонил дежурной телефонистке и распорядился объявить аварию на АЭС, а всем должностным лицам — собраться в подвале, в штабе гражданской обороны. Выскочил на улицу, мне как раз подвернулся наш дежурный автобус. Приезжаю на станцию и вижу: верхней части строения четвертого блока нет.

— О причине аварии на ЧАЭС толкуют до сих пор — то о халатности руководства, то о трагическом стечении обстоятельств. Какой точки зрения придерживаетесь вы?

— Я не согласен ни с официальной точкой зрения, ни с тем, о чем пишут журналисты. На суде высказывались ведущие ученые, конструкторы, представители технической экспертизы прокуратуры. И все защищали честь своих мундиров! Только меня никто не защитил. Я считаю так: если бы система защиты реактора была нормально сконструирована, то аварии не произошло.

— Говорят, аварийная защита на четвертом блоке незадолго до трагедии выходила из строя?

— Один раз было такое, но на первом блоке.

— Сейчас дело представляется так, будто сотрудники станции самовольно решили проводить испытания и отключили систему безопасности.

— Блок готовили к плановому ремонту. Перед этим работники станции обязаны проверить все системы, выявляя недостатки — для того, чтобы во время ремонта их устранить. На четвертом энергоблоке при проверке ротора турбогенератора произошла авария.

— Вас обвиняли в том, что после аварии руководство станции, боясь начальственного гнева, передавало в Москву сводки с заниженным уровнем радиации…

— Обвиняли, потому что надо было найти крайнего. Лично я уровень радиации не мерил. Для этого существуют соответствующие службы. На основании предоставленных ими данных я составлял отчеты. Их подписывал инженер по физике, а рядом всегда сидели секретарь парткома станции и заведующий отделом Киевского обкома КПСС. Я сразу сказал председателю Припятского горисполкома и секретарю горкома партии: надо эвакуировать население. Они ответили: «Нет, подождем. Пускай приедет правительственная комиссия, она и примет решение об эвакуации». Что я мог сделать?

На Западе директор станции отвечает только за ее эксплуатацию. А наш директор, получается, в ответе за весь город. И больше всех виноват.

«О том, какую дозу радиации я получил, узнал только после взятия под стражу»

— В Киеве были радиологические лаборатории, которые могли измерять уровень радиации независимо от вас. Тем не менее как Москва, так и Киев дружно твердили, что оснований для паники нет.

— Люди делали это не со злого умысла. Была такая установка свыше: ничего плохого не сообщать. Все, мол, у нас благополучно. Вы думаете, сегодня все происшествия на АЭС доводятся до широкой публики? И сейчас существует гриф «для служебного пользования».

— На мой взгляд, то, что двухмиллионному населению Киева позволили выйти на первомайскую демонстрацию спустя четыре дня после аварии — преступление.

— Конечно, это неправильно — не сообщить населению об опасности. Однако, думаю, ничего страшного в той демонстрации не было. В Киеве есть точки, где уровень радиации превышал нормальный фон и до аварии. До открытия станции возле здания ЦК КПУ (ныне резиденция президента Украины – Авт.) уровень ее превышал нормальный примерно в 10 раз — из-за того, что здание облицовано гранитными плитами с вкраплениями минерала лабрадорита. Я уверен, что большинство якобы пострадавших от аварии на ЧАЭС приписали свои уже имеющиеся болезни к удобно подвернувшемуся случаю. И вообще, 80 процентов из тех, кто носит сейчас удостоверение «чернобыльца», не видели станцию даже в бинокль.

— Когда прибыла правительственная комиссия?

— На следующий день после аварии, 27 апреля, во главе с первым заместителем Председателя Совета Министров СССР Борисом Щербиной. Я с ними не общался. Они засели в Чернобыле, им привозили туда документы, к ним приезжали с докладами. Не припоминаю, чтобы кто-либо из членов комиссии побывал на самой станции.

Потом на ЧАЭС приехали Председатель Совмина СССР Николай Рыжков, Первый секретарь ЦК КПУ Владимир Щербицкий, член Политбюро ЦК КПСС Егор Лигачев. На заседании министр атомной энергетики Майорис доложил, что к ноябрю четвертый блок будет восстановлен, а к декабрю запущен пятый. И никто ему не сказал: «Что ж ты несешь чушь? Восстановить блок невозможно!» Ученые-атомщики все промолчали. И я не мог слова сказать — чтобы меня не выставили с этого собрания.

— Как вы себя чувствовали в первые дни после аварии?

— По-разному. И тошнота была, и боль за ушами.

— Когда вас обследовали врачи?

— Ни разу. Это потом уже, при заключении под стражу выяснилось, что я получил 250 рентген. (При санитарной норме для работника станции 5 рентген в год. Во время ликвидации аварии на ЧАЭС норму увеличили до 25 рентген в год и соответственно в пять раз повысили зарплату. — Авт.).

— У вас есть удостоверение ликвидатора?

— Да. И льготы — бесплатный проезд в автобусе.

— Когда вы вывезли из Припяти семью?

— Они уехали вместе со всеми жителями города.

— Сколько времени вы провели в зараженной зоне?

— В первые дни после аварии сутками не уходил с ЧАЭС, работал и в подвале, и наверху. В мае меня сняли с должности директора, а 3 июня вызвали в Москву на пленум Политбюро. К тому моменту мне уже было все равно, чем это закончится. Заседание длилось с одиннадцати утра до семи вечера без перерыва на обед. Председатель Совмина Николай Рыжков сказал: «Мы все вместе шли к этой аварии, в ней — наша общая вина». А Егор Лигачев принялся возмущаться, якобы строительство ЧАЭС было развернуто под Киевом без ведома ЦК, что, конечно, совершеннейшая неправда. Я выступал третьим. Горбачев спросил, слышал ли я об аварии на американской атомной станции «Тримайл Айленд». Я ответил, что да. Больше он ничего не спрашивал. Министр атомной энергетики получил строгий выговор, председатель Государственного комитета по надзору за атомной энергетикой был снят с работы. Меня исключили из партии. После этого я снова вернулся на станцию.

— Когда вас арестовали?

— Пригласили 13 августа на 10 утра в Генеральную прокуратуру. Беседовали со следователем до часу дня. Потом он ушел обедать, вернулся и объявил: «Вы арестованы». Я спросил, зачем меня арестовывать, ведь никуда не убегу. Услышал ответ: «Для вас это будет лучше». И меня направили в СИЗО КГБ.

«В ночь после приговора охранник дежурил у моей кровати — как бы я чего с собой не сделал»

Следствие шло почти год. Арестованный иногда месяцами сидел в одиночестве, развлекал себя чтением книг из тюремной библиотеки. Иногда подселяли соседей — то фальшивомонетчика, то горе-кооператора, то вора-домушника. С женой Брюханову дали свидание лишь один раз, и то в виде исключения, поскольку «не положено».

— Суд проходил в Чернобыле?

— Да, Верховный Суд СССР заседал в тамошнем доме культуры. Процесс был закрытым. Внутрь пускали только журналистов. Я сначала отказывался от адвоката, поскольку понимал, что дело решено заранее, но потом жена меня уговорила. О том, что рядом со мной на скамье подсудимых окажутся еще пять человек, я узнал только на суде. Это были главный инженер, его заместитель, начальник смены, начальник цеха и инспектор Госатомэнергонадзора.

— Вы ожидали такого сурового приговора?

— Судья Верховного Суда вынес тот приговор, какой ему велели. Думаю, если бы для меня нашли расстрельную статью, так и расстреляли бы. Но не нашли.

— И все-таки, десять лет…

— Для меня это было шоком! Причем приговор не подлежал обжалованию. В ночь после приговора охранник поставил стул рядом с моей кроватью и просидел всю ночь — как бы я чего с собой не сделал. Но он только мешал мне спать.

— Вы ожидали, что вам дадут меньше?

— Честно говоря, да. Главного инженера и его заместителя тоже приговорили к десяти годам лишения свободы, начальника смены — к шести, начальника цеха — трем, инспектора — двум.

— Я знаю, что вы не любите говорить о годах, проведенных в заключении. Но слышала, вы «там» бригадиром слесарей были?

— Бригадир слесарей… Бригадир — это типа «пахан». Я был просто слесарем. Через пять лет освободился.

— За примерное поведение?

— Да. Остальные, осужденные со мной, тоже вышли раньше, отсидев по полсрока. Трое из них — заместитель главного инженера, начальник цеха и инспектор — уже умерли.

— Как вы считаете, нужно ли закрывать ЧАЭС?

— Да ее сразу после аварии нужно было закрыть! А теперь следует подумать о людях, которые там работают — куда они пойдут?

— Как вас встретили, когда вы вышли из тюрьмы? Вы сразу смогли устроиться на работу?

— Вначале решил проблемы с пропиской в Киеве. Каждый месяц надо было ходить отмечаться в милицию. Потом пригласили в компанию «Укринтерэнерго», где я работаю до сих пор. Дети уже большие: дочь — врач, сын — энергетик.

— После возвращения вы побывали в Припяти?

— Поехал — сердце защемило. Город, который сам строил, никому больше не нужен. Наша квартира разграблена, двери выворочены «с мясом». Даже фотографии с тех времен на память не осталось.

Источник: «Факты и комментарии», Мария Василь, 18.10.2000 г., http://facts.kiev.ua

* * *

В чернобыльскую квартиру первого директора ЧАЭС, Виктора Брюханова, расположенную в зоне отчуждения — городе Припять, рядом с АЭС, проложен международный туристический маршрут. И хотя от жилья остались пустые комнаты и выцветшие обои, поток желающих прогуляться «в зону» не иссякает. Все же там, по официальной версии, жил «один из главных виновников самой крупной в мире техногенной катастрофы». Спустя неполных десять лет после аварии выяснилось — Брюханов не виноват. Спустя двадцать лет о нем вовсе забыли. А Виктор Петрович Брюханов жив, живет в Киеве и хотя редко, но наведывается на Чернобыльскую атомную станцию, которую строил «с колышка».

— В бывшей своей квартире были?

— Один раз, сразу после заключения. Не сдержался. Лучше бы не ходил. Мы с супругой не взяли оттуда ни одной вещи. Пришел — дом нараспашку. Ничего не осталось. Только сломанный стул, и тот не из нашего дома… Слышал, что сегодня там вроде можно посидеть за «моим» рабочим столом. Бред.

— Когда вас осудили?

— Срок засчитывался с момента ареста — 19 августа 1986 года. Отсидел я полсрока. Благодаря администрации колонии освободился досрочно, в сентябре 1991-го.

— Когда вы поняли, что всю вину переложат на вас?

— Сразу. Когда меня обвинили в том, что в ночь аварии я был в лесу с женщиной. Хотя все отлично знали, что был дома, а после взрыва сразу же на станцию помчался. Позже, когда посмотрел закон, я понял, что от расстрела меня спасло исключительно то, что организаторы суда не смогли подвести меня под расстрельную статью. Слишком многое указывало на других. Они насчитали максимум — 10 лет.

— Где сидели?

— Год под следствием в изоляторе КГБ. Во время суда — в обычном СИЗО. После суда — в Лукьяновской тюрьме под Киевом, а потом в колонии общего режима в Луганской области.

— Были скидки на то, что вы высокопоставленный заключенный?

— Я благодарен следствию за то, что меня сразу поместили в СИЗО КГБ. Это потом я узнал, что такое Лукьяновская, Харьковская и Луганская тюрьмы. Изолятор ГБ — почти курорт в сравнении с ними. Там камеры на двух, максимум на трех человек. Приходилось часто сидеть одному. Как потом узнал, в одиночку сажают только перед расстрелом. Зэки считают, что это самая суровая кара: тихо так, что радуешься, когда слышишь, как звенит воздух.

— Правда, что потом вы сами попросились в 70-местную камеру к уголовникам?

— Не просился. Просто на пересылке была камера на 30 мест, а нас туда натолкали около 70 человек. Но утряска мне была не такой тяжелой, как ситуация после вынесения приговора. Тогда охранники за мной наблюдали даже в туалете и сидели ночью у кровати. Я спрашивал: «Зачем?» Отвечали как заведенные: «Так положено». Думали, наверное, как бы я на себя руки не наложил. Да я не из тех.

— Осужденные знали, кто вы?

— Тюрьма — это прежде всего моментальная информация. Я еще не приехал в Луганск, а меня там знали и ждали. Помню, привезли в спецмашине, выхожу, а во двор вывалила вся тюрьма. Смотрят, как на зверька. Я чувствовал себя обезьяной в зоопарке. Потом относились как к поп-звезде — с восхищением, завистью, а по большому счету — с безразличием.

— Что вы делали в тюрьме?

— Изучал английский. Начальники СИЗО, а потом тюрьмы разрешили жене привозить книги, газеты на английском. Теперь по-английски бегло читаю. Говорю хуже.

— А кем работали?

— В котельной слесарем. Почти по специальности. Сначала мне предложили заведовать библиотекой или быть главным диспетчером — распределять всех по работам. Должность настолько же «блатная» в уголовном мире, насколько и опасная для жизни. Я отказался. Побоялся не за свою шкуру, а молвы и сравнений с зятем Брежнева Юрием Чурбановым.

— После освобождения стало легче?

— Какое там. Такие унижения, как при регистрации в милиции или когда ко мне приходили домой и проверяли, не совершил ли я чего, в последний раз испытывал только «на ковре» в ЦК КПУ и в ЦК КПСС. До сих пор не знаю, что хуже: когда милиционер «законно» переворачивает твою квартиру вверх дном в поисках «оружия, наркотиков, валюты». Или когда тебя материт секретарь ЦК КПСС, обещая «повесить за яйца», а ты обязан стоять по стойке «смирно»?

— Вам как удалось вернуться в обычную жизнь?

— Я сразу поехал в Чернобыль. Встретили тепло. Дали приличное дело — начальник техотдела. А когда исполнилось 60, приехал как-то на АЭС министр энергетики Украины. Говорит: «Зайдите ко мне». И пригласил на должность замдиректора ассоциации внешнеэкономической деятельности при министерстве. Ближе к 70 должность уступил более молодому и здоровому, сам сосредоточился на общественных делах.

— Не возникает желания обжаловать решение суда, пусть и двадцатилетней давности? Ведь по мнению многих экспертов, включая академика РАН Бориса Дубовского, «осуждение пятерых сотрудников Чернобыльской АЭС — В.П. Брюханова, Н.М. Фокина, А.С. Дятлова, А.П. Коваленко и В.В. Рогожкина… незаконно и необоснованно».

— Кому и зачем это надо? Дело сделано. «Стрелочники» или умерли от лошадиных доз облучения, или, как я, образцово-показательно наказаны. Теребить прошлое некому — нет ни той страны, ни ее граждан. Я для России иностранец, а те, кто еще тихо загибается от радиации, простите за цинизм, не в счет.

— Виктор Петрович, как вы относитесь к тезису о том, что официальная версия суда, поддержанная МАГАТЭ и объясняющая чернобыльскую катастрофу ошибками и халатностью персонала ЧАЭС, направлена на сокрытие настоящих причин аварии? А они, причины, в конструктивных недостатках реактора, который изначально был создан не для мирной энергетики, а для атомного оружия?

— Я не согласен ни с официальной точкой зрения, ни с тем, что пишут журналисты. На суде высказывались ведущие ученые, конструкторы, представители технической экспертизы прокуратуры. И все защищали честь своих мундиров. Все! Это нагромождение лжи и увело нас от поиска причин аварии. Напомню. На момент создания реактора РБМК-1000 его технологический уровень, возможно, был самым высоким в мире. Но я не возьму на себя дерзость утверждать, будто он использовался для производства атомного оружия. Не знаю. У нас были объекты, куда даже я, директор, был не вхож. Только спецслужбы.

Но уже после того, как познакомился с обвинительным заключением и подписал его, я увидел письмо академика Волкова, сотрудника Института атомной энергетики имени Курчатова. На имя Михаила Горбачева он писал, что не раз обращался к академику Александрову (автору проекта взорвавшегося реактора. — «Профиль») с требованием проектной доработки реактора. Его не услышали. Когда готовился отчет в МАГАТЭ, в состав комиссии из 25 человек вошла группа Госатомнадзора — организации, напрямую заинтересованной в похоронах версии о проектных недоработках реактора. Причем почти половину комиссии составили «дети Александрова» — сотрудники Института атомной энергетики имени Курчатова.

— Это правда, что проектанты за то, что «упростили» дорогостоящую систему защиты реактора, получили денежные премии?

— Мне об этом неизвестно. Знаю только, что они были отмечены за изобретение реактора, работающего беспрерывно. Что же касается системы защиты, уверен: она должна быть рассчитана на дурака. То есть, что бы ни сделал персонал неверного, техника не должна реагировать. Как японская бытовая техника: если мы на кнопку нажимаем ошибочно, она просто не включается, но не портится и не взрывается. Тем более реактор. У нас же как получилось: когда мы закончили все проверки, нажали кнопку «СТОП», он, вместо того чтобы остановиться, взорвался. Я не физик-ядерщик. Я теплоэнергетик. Попросту — завхоз. Поэтому лишь со своей колокольни могу предполагать: если бы система защиты реактора была нормально сконструирована, аварии бы не произошло.

— То есть вы все-таки считаете, что причина аварии в проектных просчетах?

— Не хочу себя обелять. Нарушения со стороны персонала были, но они, будь все предусмотрено проектом, привели бы к выходу из строя блока, но не к катастрофе. Кстати, профессор Борис Дубовский, на которого вы ссылаетесь, утверждает, что если бы аварийная защита соответствовала назначению, то ошибки персонала привели бы максимум к недельному простою 4-го блока.

— Опасно, что в бывшем СССР до сих пор используются реакторы чернобыльского типа?

— Четыре ленинградских, четыре курских, три смоленских — одиннадцать в России. Еще два в Литве на Игналинской АЭС. Как опасно? Давайте считать. После взрыва 1986 года в зараженной зоне нельзя жить 300 лет. Радиоактивный стронций будет разлагаться еще примерно 1000 лет. Я надолго был выключен из дела, потом ослабли связи между странами, поэтому не могу судить о степени безопасности этих 13 реакторов сегодня. Но что касается Чернобыля, могу смело утверждать — с 1989 года и по сию пору ЧАЭС остается самой безопасной из существующих АЭС. От испуга ее просто доделали как надо.

— Тогда зачем закрыли?

— Обожглись на молоке и дуют на воду. Нужно понять истинные причины катастрофы, чтобы знать, в каком направлении развивать замещающие энергоисточники. Это здравый путь. Мир отошел от чернобыльского шока. Но нельзя ни абсолютизировать то, что мы называли «мирным атомом», ни отвергать его. Наверное, потому, что не только мы — американцы, французы, англичане, японцы,— все скрывают истинные причины аварий на своих АЭС. В этом смысле Чернобыль никого и ничему не научил.

— Когда вам стало понятно, что в Чернобыле произошла беспрецедентная катастрофа?

— Как и всем — не сразу. Приведу один пример. Когда после взрыва приехал премьер СССР Рыжков, с ним — секретари ЦК КПСС Лигачев и Щербицкий, им докладывал министр энергетики Щербина. Он уверял: «Мы 4-й блок восстановим и сдадим к ноябрю. А 5-й построим к Новому году». Чушь? Ее на стройке смиренно выслушивала элита атомной науки СССР, правительственная комиссия, генерал-полковник, командующий Химическими войсками СССР Стукалов, проводивший в зоне заражения разведку. Думаю, тогда никто не понимал, что произошло. Разве только спецслужбы. Но для меня их данные были и остаются тайной. Если вернуться в прошлое, то микроаварии были и раньше. На Ленинградской АЭС — в 1975 году, на той же Чернобыльской — в 1981-м. Но все скрывалось. О Ленинграде я знал по слухам — от коллег.

— Осталась обида?

— Она где-то глубоко. Стараюсь не показывать… Да и кому? Те, кто меня окружает, пострадали не меньше, а то и больше моего. А те, кто принимал решение меня засудить… им что? Как с гуся вода. Им на меня, на это интервью, на всех плевать.

— Поле аварии вас обследовали врачи?

— Как и всех, ни разу. Потом, при заключении под стражу, выяснилось: я получил 250 рентген. Санитарная норма для работника АЭС — 5 рентген в год. Во время ликвидации аварии норму увеличили до 25 рентген в год и в пять раз повысили зарплату. А после тюрьмы — какая радиация? Радуйся, что жив.

— У вас есть удостоверение ликвидатора?

— Да. Дает право бесплатного проезда в автобусе.

— Мешает фамилия «того самого Брюханова»?

— Мне нет. Дочь, слава богу, ее поменяла, когда вышла замуж. За сына и внуков, бывает, боюсь, потому что в справедливость не верю.

— А кому или во что верите?

— Так в жизни получалось: все, о чем мечтал, сбывалось. Близкие, супруга не отвернулись после взрыва… Грех жаловаться и гневить Всевышнего. Единственное… Перед апрелем 1986-го меня приглашали строить АЭС на Кубу, в Венгрию звали, еще куда-то. Уже не вспомню. Не знаю, почему отказывался. Наверное, судьба. В нее и верю.

— Как полагаете, когда-нибудь мир узнает правду о Чернобыле?

— Думаю, нет. Упущено время. Истину мы не узнаем не потому, что кто-то ее скрывает. Ее не могут понять. А по горячим следам, когда это было возможно, этого не захотели сделать.

www.pripyat.com

* * *

«ЧАЭС следовало закрыть сразу после аварии»

71-летний энергетик, после катастрофы на ЧАЭС получивший 250 бэр и 10 лет тюрьмы, считает, что в случившемся виноваты недостатки конструкции реактора Летом 1986-го Виктора Петровича Брюханова сняли с должности директора ЧАЭС, исключили из партии, вместе с группой других руководителей станции, признанных виновными в аварии, судили и дали десять лет лишения свободы. Правда, через пять лет выпустили. О прошлом Брюханов вспоминать не любит и «ФАКТАМ» в интервью поначалу отказал. Позже, в конце встречи, признался, что супруга Валентина Михайловна уговорила. Дескать, молчать — значит соглашаться с грязью и неправдой, которой немало написали за эти годы отдельные господа сочинители.

— Виктор Петрович! Вы с первых дней находились в самом пекле, получили 250 бэр (при годовой норме 5 бэр для работника ЧАЭС) и сейчас являетесь инвалидом второй группы. Изменилось ли ваше отношение к атомной энергетике?

— Нет, не изменилось, — говорит Виктор Петрович. — Разговоры об альтернативных источниках электроэнергии остаются разговорами, чтобы не сказать резче. Можно построить сто, двести, тысячу ветряков. Решить проблему в деревне, микрорайоне. Но не более. В масштабах народного хозяйства такой индустриальной страны, как Украина, нужны совершенно другие мощности. Даже при самых совершенных энергосберегающих технологиях.

Угля, нефти, газа скоро не хватит. Даже воды уже не хватает. С термоядерным синтезом возятся лет пятьдесят — а толку никакого. И пока не известно, получится ли.

Хотелось бы, конечно, чтобы появился гений, придумавший что-то новое… Но где он? Реальность такова, что никуда мы от атомной энергетики в обозримом будущем не уйдем.

Не забывайте, что и тепловые станции не так уж безобидны. Я сам теплоэнергетик, до ЧАЭС работал на них и знаю, сколько вредных веществ они выбрасывают.

— Помнится, где-то на рубеже 80-90-х годов экологи вдруг обнаружили, что один из самых уважаемых районов столицы — Печерск — чуть ли не весь засыпан вредными выбросами — как оказалось, Трипольской ГРЭС!

— Ну вот видите.

— Тогда почему же вы однажды сказали, что Чернобыльскую АЭС надо было закрыть сразу после аварии?

— Да, говорил. Но имел в виду несколько иное. Весной–летом 1986-го на станции поменялся практически весь персонал. На смену тем, кто погиб, заболел или был выведен из зоны по дозиметрическим показаниям, пришли люди разные. Одни — хорошие, но плохо знающие станцию. А ведь много было и других — которых не интересовало ни-че-го, кроме зарплаты, после аварии увеличенной на «грязной» станции в пять раз! Люди кинулись за деньгами. Они могли наделать еще больше беды… У меня к таким доверия не было.

И закрывать станцию в 2000 году, когда и коллектив сформировался, и огромные деньги были затрачены на усовершенствование систем безопасности, было просто глупо. Видите ли, Запад потребовал, пообещал помощь… И где они теперь, эти обещания?

«Внучку я впервые увидел, когда ей было почти пять лет»

— Вскоре после аварии, когда вас сняли с должности, самочувствие — и физическое, и моральное — у вас было неважное. Небось, можно было уйти куда-нибудь на другое предприятие. А вы остались.

— Надо было спасать станцию, возвращать ее работоспособность. Ведь до аварии четыре работающих блока ЧАЭС — к тому времени самые новые и наиболее современно оборудованные (среди реакторов этого типа) — вырабатывали 15 процентов электроэнергии, производимой в Украине, больше, чем вся энергетика такой серьезной индустриальной страны, как Чехословакия! Плюс строились пятый и шестой блоки. Я, можно сказать, мог открыть ногой любую дверь в обкоме партии.

После снятия с должности директора меня перевели на должность заместителя начальника производственного отдела. Надеялся, что мой опыт пригодится. Ведь начинал строить станцию и город Припять с первого колышка в чистом поле, знал как свои пять пальцев не только ее, но и где какая труба в городе закопана, где какой вентиль…

Здесь же, на ЧАЭС, работала моя жена, тоже теплоэнергетик. В Припяти выросли наши дети.

— Где вы находились в момент аварии?

— Дома спал. Накануне дочь с зятем приехали на выходные из Киева, оба заканчивали медицинский институт. Лиля была на пятом месяце беременности. Когда, кажется, 27-го, встал вопрос об эвакуации, я отдал ключи от нашего «жигуленка» зятю Андрею, велел забирать дочь, сына-девятиклассника и уезжать. Они не проехали и пяти километров, как под селом Копачи (из-за сильной загрязненности домов и сараев его позже снесли) пришлось пропускать многокилометровую колонну автобусов, ехавших эвакуировать Припять.

В машине было душно, открыли окна. По прибытии в Киев пошли к знакомым радиологам. Померяли — а Лилина одежда с одной стороны звенит. Она лежала на боку на заднем сиденье.

— А что с ребеночком? Ведь говорили, всем беременным в те дни чуть ли не принудительно делали аборты…

— У нас, слава Богу, все обошлось. Внучка родилась. Я ее, правда, впервые увидел почти в пять лет, когда освободился. Не сразу деда признала. Сейчас учится в Академии МВД… А сын у меня энергетик, работает на Киевской ТЭЦ-6, у него тоже семья.

— Извините, а вы могли бы рассказать, как начиналась авария? Предчувствия, зловещие приметы, сны плохие были?

— Жена говорит, что за пару недель до аварии у нее было какое-то тревожное настроение, хотя никаких неприятностей вроде не случилось. Я же до позднего вечера пропадал на работе, приезжал еле живой, чтобы поспать. И некогда было думать о чем-то таком.

Кроме станции, приходилось заботиться и о нормальной жизнедеятельности, развитии 50-тысячного города, оказывать шефскую помощь сельскому хозяйству. Например, в марте райком поставил задачу построить два сенохранилища по 400 тонн. Деньги, конечно, у станции водились. Но строительные мощности были ограничены. А партия требовала… Построили мы, скажем, в Припяти пять плавательных бассейнов для ребятишек, самый большой — 25-метровый. Секретарь обкома говорит: теперь строй 50-метровый, чтобы международные соревнования можно было проводить! Я ему: такие бассейны предусмотрены нормативами только в городах-миллионниках. А он: строй! И строили. И крытый каток строили… Понимаете, для райкома не было разницы, кто ты — атомная станция или овощная фабрика. Умри, а выполни. Позже, в 90-е годы, побывал я как-то на западных АЭС и позавидовал их директорам. Они занимаются только эксплуатацией своего объекта. Не то что у нас…

«Никакого эксперимента не было! Обычная проверка систем, предусмотренная проектом реактора»

— Ночью, где-то в полвторого, как только это случилось, мне позвонил начальник химцеха. Причем не с работы, а из дому. Он жил на въезде в наш город, окна выходили прямо на станцию. «Виктор Петрович, — сказал он, — что-то случилось… Похоже, серьезное. Вам не звонили?» Странно, думаю, обычно начальник смены станции докладывает. А если ЧП, предупреждает телефонистку, и она всех обзванивает, кого следует, вызывает на станцию. В данном случае я попытался дозвониться — бесполезно. Никто не отвечал.

Тогда я вышел, сел на дежурный автобус, который должен был вывозить очередную смену… Проезжая мимо четвертого блока, увидел, что верхнего строения над реактором… нету! Понял, что произошел взрыв. Но не думал, что это реактор. Там мог взорваться водород. Если бы заместитель начальника электроцеха Александр Лелеченко не откачал водород из корпусов генераторов да другие энергетики ценой своей жизни не дали аварии перекинуться на другие блоки, было бы куда хуже.

Первым делом я дал команду телефонистке созывать всех руководителей вплоть до заведующих детскими садиками, что предусмотрено планом гражданской обороны на случай такой тяжелейшей аварии. Затем доложил начальнику главка в Москве. Мы подчинялись Москве, а не Киеву. Потом позвонил министру энергетики Украины, секретарю обкома партии, председателю облисполкома, руководителям Припяти… Сказал, что произошла серьезная авария. Что конкретно — еще не знаем, разбираемся.

Ночью вышел во внутренний двор станции. Гляжу: под ногами куски графита. Но все равно не думал, что реактор разрушен. Такое в голове не укладывалось. Лишь позже, когда вертолет облетел… Но еще ночью, как только убедился, что высокие уровни радиации, сказал председателю Припятского горисполкома и первому секретарю горкома, что надо эвакуировать население. «Нет, подождем, — ответили они. — Приедет правительственная комиссия, пускай она и принимает решение…»

— В одной из публикаций писали, что эксперимент, который привел к аварии, ранее предлагали провести другим станциям, но их руководство якобы отказалось.

— Автор этой публикации поступает так, как один писатель-депутат, сделавший себе карьеру на Чернобыле, не всегда утруждая себя достоверностью. Да, в свое время автор этой статьи у нас работал, я даже взял его заместителем главного инженера, еще до пуска станции. Потом оказалось, что ему тоже была нужна не станция, а карьера. Теплое местечко в Москве.

И он, мягко говоря, не в курсе. Я никогда не соглашусь с понятием «эксперимент» применительно к работам, проводившимся на четвертом блоке в ту ночь. На любой станции, то ли атомной, то ли тепловой, когда блок выводится в ремонт, проводится проверка работы всех систем (чтобы знать, что надо ремонтировать), в том числе и систем защиты. И в ту ночь перед специалистами стояла задача выяснить, как, сколько времени и в каком количестве будет вырабатываться электроэнергия для главных циркуляционных насосов, подающих воду для охлаждения реактора, при отключении генератора за счет выбега, то есть вращения по инерции его ротора. Понимаете? Допустим, возникла необходимость срочно выключить турбогенератор, вырабатывающий ток и для народного хозяйства, и для внутренних потребностей станции, в частности подачи воды для охлаждения реактора. И вот агрегат отключен от сети, но его ротор какое-то время еще вращается по инерции, то есть может вырабатывать электричество.

— Получается, это были обычные регламентные работы?

— Конечно! Они были предусмотрены проектом реактора! И за год до этого их успешно провели на третьем блоке — перед тем, как его выводить в плановый ремонт. А насчет других станций — не знаю. Они более старые, системы там могли отличаться от наших, и вполне возможно, что в их проектах подобные испытания просто не были заложены. К сожалению, о каких-то технических новшествах на других станциях мы зачастую знали только благодаря личному знакомству с руководителями. Получать же информацию официальным путем, через министерство, было не принято. Вот это тоже была наша беда. Пресловутая закрытость.

— В июне вас вызвали в Москву, на заседание Политбюро ЦК КПСС…

— Заседание длилось восемь часов без перерыва на обед. Председатель Совета Министров СССР Николай Рыжков сказал: «Мы все вместе шли к этой аварии, в ней — наша общая вина…» А член Политбюро, секретарь ЦК КПСС Егор Лигачев начал возмущаться, что строительство ЧАЭС было развернуто под Киевом якобы без ведома Политбюро. Совершеннейшая неправда! Ни один такой объект не строился без ведома Политбюро!

Третьим выступал я. Михаил Горбачев спросил, слышал ли я об аварии на американской АЭС «Тримайл Айленд». Я ответил, что да. Больше он ничего не спрашивал. Министру энергетики дали выговор. Председателя Госкомитета по надзору за атомной энергетикой сняли с работы. Меня исключили из партии. Я вернулся на станцию.

— Вашу жену эвакуировали вместе с другими жителями Припяти.

— Да, недели две я не знал, где она находится. А она вернулась из эвакуации на станцию, начала проситься на работу. Тогда многие наши вернулись. Но устраивать их было уже некуда. Говорю Вале: «Если возьму тебя, то вынужден буду устраивать и жен других сотрудников». И она, бедная, уехала в Щелкино, на строительство Крымской АЭС. Лишь позже, когда я уже был арестован, ее снова взяли на родную ЧАЭС.

Многие коллеги мне сочувствовали, считали, что виноваты не мы, эксплуатационники, которые все делали правильно, а несовершенство техники, и на суде пытались защищать меня, а также оказавшихся на скамье подсудимых главного инженера, его заместителя, начальника смены, начальника цеха и инспектора Госатомэнергонадзора. Аргументы тех, кто нас обвинял, не выдерживали критики. Поэтому в день последнего заседания Верховного cуда СССР, проходившего в Чернобыле, партийные власти организовали какое-то совещание, на которое в обязательном порядке вызвали весь руководящий состав и ведущих специалистов станции, чтобы те, кто мог выступить в нашу защиту, не попали на суд. Нам с главным инженером и его заместителем дали по 10 лет лишения свободы. Начальнику смены — шесть, начальнику цеха — три, инспектору — два.

Я понимал, что должен нести ответственность за случившееся. Система в нашей стране такая. Но приговор показался мне слишком суровым. Сидел в колонии общего режима в Луганской области пять лет. Работал слесарем котельной. Коллеги, осужденные со мной, тоже отбыли по полсрока. Трое из них — заместитель главного инженера, начальник цеха и инспектор — уже умерли.

— Что помогло вам выжить, не спиться, не сойти с ума? Ведь, кроме всех бед, и с зэками приходилось общаться?

— Да, процентов 95 из тех, кого я там видел, трудно считать людьми. Но я держался от них подальше, в их игры не играл, никого не трогал, и меня не трогали. Больше всего мне помогла поддержка семьи и друзей.

Была возможность устроиться на работу на станцию. Но подумал: уже тяжеловато каждую неделю ездить туда из Киева. Спасибо, друзья помогли устроиться в компанию «Укринтерэнерго» заместителем генерального директора. Был поражен таким случаем. Однажды меня пригласили в Дом офицеров в Киеве на торжественное собрание, посвященное 25-летию атомной энергетики. Вдруг вызывают на сцену что-то там вручать. И тут весь зал встал и начал аплодировать. Я едва сдержал слезы.

То же было потом и на ЧАЭС.

— Вы тогда побывали и в Припяти?

— Да лучше бы не ездил. Город, который сам строил, никому больше не нужен. Квартира разграблена, дверь вырвана с мясом. Даже старых фотографий на память не осталось.

— Какова же, на ваш взгляд, причина аварии?

— Многие склоняются к тому, что виноваты недостатки реактора. Когда я, уже находясь в заключении, знакомился с делом, обнаружил в нем копию письма одного сотрудника института Курчатова Михаилу Горбачеву. Ученый жаловался генсеку на академика Александрова, к которому он дважды письменно обращался по поводу того, что реактор РБМК несовершенен, его нельзя эксплуатировать. Академик все эти обращения проигнорировал.

— На станцию приезжали академики Велихов, Легасов. Вы с ними говорили?

— Нет, меня к ним не допустили. Очень правильно сказал недавно бывший министр энергетики Украины Скляров: надо потребовать от МАГАТЭ, чтобы дало наконец официальное заключение…

«Факты и комментарии», Владимир Шуневич, 28 апреля 2006 г., http://www.facts.kiev.ua