



Бывший американский дипломат Керк Беннет задумывается о парадоксах российской истории: народ, достигший величайших достижений практически во всех областях, не смог создать эффективное государственное управление



В 1990 году меня, новоиспеченного американского дипломата, назначили в консульство в Стамбуле. СССР тогда проводил политику открытости, советские круизные суда регулярно швартовались в Стамбуле, и на Большом базаре все чаще слышалась русская речь. Время от времени советские туристы, все еще под действием рефлексов времен Холодной войны, ставших уже анахронизмом, приходили в американское консульство просить политического убежища. Иметь с ними дело обычно приходилось мне как единственному сотруднику консульства, говорившему по-русски. Это были уже не 1950-е годы, и США не предоставляли убежище туристам, поэтому моя работа заключалась в том, что я задавал несколько общих вопросов и передавал информацию международным агентствам по миграции, у которых были офисы в Стамбуле.

Однажды я задал обычный рутинный вопрос «Почему вы ищете убежище?» и получил от соискателя, русского мужчины на пятом десятке, простой, но поразительный ответ: «Хочу жить нормальной жизнью в нормальной стране».

В последующие 25 лет я часто задумывался об этом случае. Встреча с собеседником, так жаждавшим нормальности, увы, произошла тогда, когда в России начиналось грандиозное смещение пластов. С приходом к власти Владимира Путина у россиян появилось ощущение стабильности, они даже почувствовали, что Россия восстанавливает свою привычную роль сверхдержавы. И сейчас, когда россиянам кажется, что страна наконец-то поднялась с колен, самое время осмыслить разные аспекты величия России и его подчас парадоксальной связи с жаждой нормальности.

Великолепие России — прежде всего в ее гигантском человеческом капитале, и самое потрясающее проявление этого — невероятные таланты в области искусства. Россияне не придумали ни пятистопный ямб, ни жанр романа, балета или симфонии, но они восприняли иностранные формы искусства и довели до высочайшего уровня. Исламский мир восхищает западных ценителей искусства своей экзотичностью, совершенно непривычной музыкой, поэзией, декоративным искусством. Но русские изумляют Запад не столько эзотерическим искусством, понятным только им самим, сколько совершенством, которого они достигли во всех областях искусства, музыки, литературы, первоначально созданных самим Западом.

То, что особенно бросается в глаза в искусстве, есть и почти в любой другой обрасти человеческой деятельности. Россия внесла колоссальный вклад в математику и практически во все научные дисциплины, а олимпийских чемпионов в ней непропорционально много на душу населения. Освободившись от идеологических рамок марксизма, страна даже смогла, пусть с опозданием, дать миру первоклассных экономистов и предпринимателей, хотя последние пока проявляют себя в основном за границей.

Безграничные таланты страны тем более удивительны в свете демографических катастроф прошлого века. Войны, революция и голод унесли десятки миллионов россиян, миллионы эмигрировали, причем в основном это были представители образованного класса и профессионалы. И даже после всех этих чудовищных потерь исключительно талантливый генофонд не иссякает.

Но в длинном списке областей деятельности, в которых россияне традиционно добиваются совершенства, бросается в глаза отсутствие одной — государственного управления.

Среди ее правителей были могущественные завоеватели: Иван Грозный, Петр I, Екатерина II, Сталин. Но со времен возвышения Московии в стране так и не появился тот, кого и историки, и народная память чтили бы как правителя, действовавшего ради блага людей. В России были монархи, получившие прозвание Великий, но ни одного, которого называли бы Справедливым. Правители страны отличались величием, но не щедростью. По иронии судьбы, монарх, совершивший великий поступок из сострадания к народу — Александр II, царь-освободитель, — оказался единственным, кого убили в результате заговора низов.

Проблема плохого государственного управления не исчерпывается высшей фигурой. Бюрократия как в царской России, так и в Советском Союзе всегда была раздутой, коррумпированной, некомпетентной и совершенно безразличной к интересам граждан. Более того, почти постоянная территориальная экспансия требовала ресурсов — как человеческих, так и финансовых — для установления мира в часто беспокойных отдаленных землях, и это ложилось дополнительным бременем на плечи населения России. Часто цитируют фразу русского историка Василия Ключевского: «Государство пухло, а народ хирел».

Для меня всегда было загадкой, почему такие талантливые люди обречены жить при таком ужасающем государстве.

Историки прослеживают влияние монгольского завоевания вплоть до современности, сторонники концепции влияния природной среды указывают на холодный климат и бескрайние просторы, а бихевиористы анализируют долговременные последствия обычая туго пеленать младенцев. Какие-то свои объяснения могут предложить даже генетики школы Трофима Лысенко и френологи.

Невозможно управлять огромной территорией России мягко, децентрализованно, без удушающей бюрократии, ставя во главу угла благосостояние населения? Я не делаю вид, будто знаю, почему в России взял верх тандем автократии и бюрократии, и у меня нет определенного мнения, было ли это неизбежно. Я лишь знаю, что так случилось. Может быть, такой большой и неоднородной страной нельзя управлять иначе. Но я знаю, что там никогда не пытались править другим способом — по крайней мере, в течение сколько-нибудь долгого времени.

В этом отношении первое десятилетие XXI века казалось в некотором роде отклонением от российской исторической нормы. Высокие цены на энергоносители и компетентное макроэкономическое управление привели к буму, породившему беспрецедентное для России процветание. Достаточно многочисленным стал средний класс. Конечно, государство по-прежнему пухло, но и народу удалось прибавить килограмм-другой.

Но даже и в те годы расцвета возможностей проклятие плохого государственного управления уже давало о себе знать. Другие авторы проанализировали «путинизм» более тщательно и красноречиво, чем я могу в этом коротком эссе. Достаточно сказать, что модель Путина в те годы включала «управляемую демократию», клептократическое размывание границ между государством и бизнесом, системную коррупцию, слабые институты, почти полное отсутствие разделения властей и власти закона. Ни одно из этих явлений не было новым для путинской России. И возрождение России по версии Путина, увы, включало в себя не только национальную гордость, но и более мрачные составляющие из темных глубин прошлого страны. В том числе это и олигархия, порожденная проклинаемыми всем 1990-ми годами, временем всепроникающей анархической коррупции, хотя Путину обычно ставят в заслугу то, что он покончил с этим периодом.

Из прошлого России пришел и снова разгоревшийся аппетит к экспансии, а концепции вроде «евразийства» и «русского мира» создали новую идеологическую базу для скрытого империализма.

Евразийцы — горячие сторонники Путина, если не непосредственно его ближний круг, — дошли до того, что провозгласили, что России судьбой предназначено быть империей и любая попытка превратить ее в обычную европейскую страну закончится ее разрушением.

Разумеется, политика сколачивания ориентированной на Россию Евразии — дело не самое дешевое. На субсидии Белоруссии уходит $4-6 млрд в год, еще несколько миллиардов — на поддержку зависимых от России сепаратистских режимов и государств-клиентов, таких, как Армения и Киргизия. Во времена, когда баррель нефти стоил $100, это были смешные деньги. Но бремя империи стало намного тяжелее, когда понадобилось в течение долгого времени поддерживать изолированный Крым и разоренный войной Донбасс, причем в период уменьшения финансовых ресурсов России. И себестоимость империи возрастет в разы, если Москва не устоит перед искушением еще глубже влезть в Украину или превратить Северный Казахстан в новые Судеты.

Иногда я задумываюсь, что стало с тем русским, которого я много лет назад встретил в Стамбуле. Радовался ли он падению коммунизма, чтобы потом горько разочароваться в «лихие девяностые»? Показались ли ему распад его страны и потеря империи еще более невыносимыми, чем тяготы и унижения советской жизни? Присоединился ли он к ликующей толпе, кричащей «Крым наш!» и проклинающей коварный упадочный Запад? Может быть, он оказался в числе русского меньшинства в другом постсоветском государстве и приспособился к новой реальности или тайком мечтает о присоединении страны, по случайности ставшей его новой родиной, к «русскому миру». А может, он все-таки попытал счастья в эмиграции. Достиг ли он «нормальной жизни в нормальной стране», о которой мечтал? Если он остался в России или почти любой другой части бывшего СССР, то ответ, скорее всего, нет, не достиг.

Русские никогда не переставали быть великим народом, и весь мир будет восхищаться их достижениями в течение тысячелетий. Распад Советского Союза не умалил истинного величия России ни на йоту, и правление Владимира Путина, независимо от его достоинств, не имеет никакого отношения к восстановлению этого величия. Разумеется, Россия с ее исключительно талантливым населением заслуживает процветания в эпоху экономики постмодерна, когда растет значение человеческого капитала по сравнению с природными ресурсами и индустриальными мощностями. Но признаки стагнации были очевидны даже до того, как Россию расшатали война в Украине, санкции и обрушившиеся нефтяные цены. И склонность режима в ответ на это с удвоенной силой закручивать гайки вряд ли приведет страну к триумфальному выходу из кризиса — скорее стагнация превратится в склероз.

Задумываюсь, правы ли русские великодержавные шовинисты, утверждая, что Россия либо будет империей, либо исчезнет вообще? Требует ли величие России, чтобы другие народы кнутом и пряником были собраны в некий имперский сплав с последующим поддержанием целостности государства автократическими и бюрократическими методами? Должна ли российская исключительность проявляться в покорении не желающих подчиняться соседей с тем, чтобы вечное бремя империи лежало на плечах многострадального народа?

Необходимо ли было ради стремления к национальному величию разбазарить $2 трлн, полученных от углеводородов, и постепенно (или не так уж постепенно) подвести население к обнищанию?

Не достойно ли великой нации желание «жить нормальной жизнью в нормальной стране»?

И возможно ли, что Россия когда-нибудь достигнет настоящего величия и в области государственного управления, став не исключительной, а совершенно нормальной страной?