«За эти 30 лет история страны как будто сделала круг» “Ъ” поговорил с участником «несанкционированной акции» 1989 года

В выходные в Москве отмечают 350-летие российского флага — на проспекте Сахарова даже прошел торжественный митинг-концерт, из-за которого оппозиции не согласовали протестную акцию. Но в этом году у российского флага есть и другой, неизвестный юбилей — 30 лет назад на первомайскую демонстрацию в Нижнем Новгороде впервые вышли люди с триколором; их задержали, оштрафовали за «несанкционированное мероприятие» и выгнали с работы. Самодельный флаг нес 21-летний ученый Игорь Каляпин — сейчас он известный правозащитник и возглавляет «Комитет против пыток». В интервью спецкору “Ъ” Александру Черных он рассказал, как шил с друзьями флаг дома на машинке, как на суде триколор называли «деникинской символикой» — и как три года спустя он заплакал, увидев этот флаг над Кремлем. “Ъ” побеседовал и с бывшей сотрудницей обкома Лидией Казариновой, которая 30 лет назад не согласовала то самое шествие. Сегодня она считает, что Игорь Каляпин и его товарищи «молодцы были, но хотели всего и сразу».

— В посте в Facebook вы вспомнили, как в 1989 году решили с друзьями выйти на первомайскую демонстрацию с антисоветскими лозунгами, с российским флагом...

— С антисоветским флагом! (смеется)

— Сколько вам тогда было лет?

— 21 год, я был самым маленьким. Но основные заводилы были немногим старше — кто на три года, кто на пять.

— Вы тогда состояли в какой-то политической организации?

— Это было так называемое неформальное объединение, представители самых разных политических течений. У нас была общая идея — нужно разрушить монополию КПСС и добиться политического плюрализма. Хотя я не помню, был ли этот термин тогда в ходу... В общем, мы сходились на том, что стране нужна многопартийная система, нужно Учредительное собрание. Это были идеи первой революции — так называемой Февральской.

И нам казалось, что символом должен стать флаг того времени — российский триколор. Знамя той эпохи, когда монархия была уничтожена, Россия встала на демократические рельсы, а потом большевики захватили власть.

У нас были люди самых разных убеждений, от конституционных демократов до социалистов и анархистов, мы много спорили — но в этой точке как-то все сходились. И поэтому неформалы решили заявить о себе — выйти на первомайскую демонстрацию с собственными лозунгами и флагом.

Конечно, скрыть это было невозможно. И в горьковских газетах (с 1932 до 1990 года Нижний Новгород назывался Горький – “Ъ”) стали появляться туманные публикации, предупреждения. Мол, стало известно, что готовится идеологическая диверсия. Что некие антисоветские силы хотят испортить людям праздник, выйти с нехорошими лозунгами. Бояться не надо, милиция и комсомольские отряды все безобразия решительно пресекут, но все же, граждане, будьте бдительны и на демонстрации не допускайте всяких неформалов в свои ряды.

— Как вы на это отреагировали?

— Конечно, мы понимали, что это не сулит ничего хорошего.

Но одновременно нам казалось, что можно все объяснить местным властям, договориться с ними. Пояснить, что наши лозунги — правильные, что они соответствуют духу перестройки. И что в историческом российском флаге ничего страшного нет.

Поэтому мы пошли в высший орган власти Нижегородской области — то есть в обком партии. Это что-то вроде нынешней администрации президента — госорган, который любыми вопросами занимается и кому угодно может что угодно указывать.

С нами встретилась Лидия Васильевна Казаринова, она там заведовала идеологическим отделом. Лидия Васильевна спросила: «Какие вы собираетесь нести транспаранты? Что там будет написано?». Мы пересказали — требуем свободу слова, требуем вернуть гражданство Солженицыну, церкви вернуть верующим. Травоядные лозунги-то. Ну, может один резкий: «Тбилиси – это геноцид».

— Это про события в Грузии?

— Да, была достаточно свежая история. Силовой разгон протестующих, когда несколько десятков людей погибли. Страшная трагедия. Честно говоря, я не помню, возражала ли Казаринова против Тбилиси. Наверное, да. Я точно помню, что самые серьезные возражения были по поводу «белогвардейского флага» — так она его назвала. Но мы сразу ей сказали, что флаг убирать не готовы, для нас это принципиально. Она как-то помялась, сказала: «Подумаем». Мы вернулись к товарищам, рассказали, чем закончились переговоры — и решили, что надо шить флаг.

Как развивались тбилисские события в апреле 1989-го Читать далее

— Шить? Хоть да, я только сейчас подумал, что его нельзя было просто взять и купить.

— Ну что вы, какое там «купить». Сами шили. И не просто было даже узнать, каким должен быть этот флаг. Конечно, мы были рафинированные интеллигенты, среди нас были историки — но мы действительно до последнего момента не знали, как именно на флаге должны быть расположены полосы. Интернета с Википедией тогда не было, а в советских энциклопедиях про царский флаг не писали. Все исторические фотографии, которые мы смогли найти, были черно-белыми. Понятно, что сверху белая полоска, а вот синюю и красную мы очень боялись перепутать. В конце концов, нашли цветное изображение — на старой немецкой открытке.

Председатель «Комитета против пыток» Игорь Каляпин Фото: Роман Яровицын, Коммерсантъ

Флаг сшили у меня дома, на машинке. Внушительных размеров знамя получилось. В процессе у нас родилась красивая идея — мы сделали трехцветные повязки на рукав. Потом в судах все это квалифицировали как «деникинскую символику». У армии Деникина действительно был трехцветный шеврон в виде галочки – у российских военных сейчас что-то похожее. В общем, мы сделали штук тридцать таких повязок. Желающих их получить оказалось гораздо больше.

— Сколько человек было в вашей колонне?

— Где-то полсотни. Были люди, которые к ней присоединялись, потом, осмотревшись по сторонам, быстро нас покидали. Потому что вокруг колонны шла сотня милиционеров — в форме и переодетых, еще какие-то явные кгбшники…

— Страшно было?

— На адреналине, как говорится. Особенно когда нас остановили в конце моста и мы пошли обратно. Стало ясно, что сейчас начнется — черные «Волги» подъехали, гэбисты фотографировали в упор. Но чего от них ждать, я не знал. Опыта проведения таких демонстраций — прямо скажем, антисоветских — у нас не было. Мне тогда вообще казалось, что мы абсолютно первые вышли с триколором, историю тут делаем. Только годы спустя я узнал, что к тому времени Новодворская с товарищами уже выходили в Москве с этим флагом — и их довольно жестко разгоняли.

— А вас тоже жестко?

— Нет, это было гораздо мягче, чем сейчас. Вернее, меня-то и третьего августа в Москве задержали очень нежно, вежливо отнесли в автобус (Игорь Каляпин присутствовал на несанкционированном митинге как наблюдатель от СПЧ и все равно был задержан — “Ъ”). Но я, как и вы, видел массу видеосъемок, где людей непонятно за что колотят дубинками, бьют ногами, головой об автобус... А нас тогда не били. Конечно, наша интеллигентская публика возмущалась — как же, руки выламывали, пнули кого-то... По нынешним временам, поверьте, это не считалось бы жестким задержанием. У меня ни одного синяка не осталось.

— Что потом произошло?

— Всех задержанных вывезли из города — распределили по ОВД в райцентрах. Я попал в Кстовский район, нас закрыли в камере и мы сразу объявили сухую голодовку (отказ не только от еды, но и от воды — “Ъ”). Вы знаете, я с тех пор несколько раз объявлял голодовки, но сухую – никогда. И никому не советую, это жуткая вещь. Мне одного раза хватило, я в жизни таких глупостей никогда больше не делал.

Пока шли майские праздники, нас держали в ОВД. Мы там развлекались пением страшно актуальных, как нам казалось, революционных песен. Милиционер время от времени заглядывал к нам, предлагал принести еду и умолял перестать петь.

Потому что нехорошо получается — на дворе май, толпы гуляющих праздничных людей идут мимо отделения милиции, а оттуда из подвала доносится хоровое пение: «Вы жертвою пали в борьбе роковой».

Праздники прошли – начались суды.

— Как они проходили?

— Надо понимать, что тогда никакого верховенства закона и права не было предусмотрено, даже в священных книгах типа Конституции. И по всем правилам, формальным и неформальным, мы действительно были врагами народа. Поэтому судьям даже не приходилось изображать объективное рассмотрение дела, как сейчас модно делать. Все было очень откровенно.

Но при этом никаких уголовных сроков никто не получил — правовой базы не было. Конечно, в Уголовном кодексе была еще 70 статья — «Антисоветская агитация и пропаганда». Но, видимо, на ст. 70 мы не тянули. Ну и тогда уже была перестройка — процесс пошел, как Горбачев говорил, плюрализм декларировался, гласность. И на этом фоне сажать по такой статье было, видимо, неприлично. Всем дали штрафы, по деньгам достаточно большие. Кто-то получил административный арест – опять же, по нынешним временам, это не так страшно, ведь тогда максимум 15 суток назначали. Но дело было даже не в этом...

Все понимали, что самое интересное начнется после судов. Что теперь жизнь каждого из нас навсегда изменится. О научной карьере можно было забыть — да вообще о любой. Всех после этой истории повыгоняли с работы.

Вот, например, Стас Клоков — буквально за год до этих событий он был завучем в школе, без пяти минут директором. Ему предлагали перейти в райком партии, стать инструктором — а это уже начало серьезной номенклатурной карьеры… Но он оказался убежденным сторонником маркистско-ленинской философии и решил, что КПСС никакого отношения к марксизму не имеет. И ушел в политический протест. С работы выгнали, конечно. Он пытался хоть кем устроиться — семью надо кормить, ребенок маленький. Был с ним случай — он устроился дворником в ЖЭК, проработал три или четыре дня. Потом его пригласил начальник и сказал: «Мне первый раз в жизни звонят из обкома партии и просят уволить дворника. Я ведь даже не успел понять, хорошо ты метешь или нет. Извини, парень, но отказать им я не могу».

А надо понимать, что это был 1989 год, не было никаких частных контор. Через некоторое время мы стали профессиональными революционерами — нас никто не брал на работу. В итоге мы сколотили небольшую бригаду и занялись поденщиной — кому-то сарай перестроить, кому-то коровник поставить. Потом, как только появилась возможность заниматься частным бизнесом, мы своей горе-бригадой открыли кооператив. Не потому что мы себя считали бизнесменами — просто на хлеб надо было зарабатывать.

После суда я вступил в Демократический союз, и мое будущее виделось очень простым: я продолжу заниматься политической деятельностью, меня на несколько лет посадят, я выйду и продолжу политику, меня снова посадят — и все это будет тянуться очень долго.

Я не думал, что СССР развалится за два года. То, что развалится, было совершенно очевидно — но что так быстро, я и предположить не мог.

— Триколор, ради которого вы пожертвовали научной карьерой, всего через несколько лет стал государственным флагом. Что вы тогда почувствовали?

— Вы знаете, у меня как раз случился медовый месяц в Карелии, в глуши. И я все события прозевал —даже о путче узнал только 20 августа, когда садился в поезд. Приехал в Москву, вижу, что гражданской войны нет, никто не стреляет. Быстро-быстро доезжаю с Курского вокзала до Площади революции, выхожу на Красную площадь — и вижу, как развевается огромный российский флаг. И меня, честно говоря, прошибло — я прослезился. Не могу себя назвать сентиментальным человеком — но тогда прямо вштырило, что называется.

— А сейчас какие у вас чувства к этому флагу? Он остается для вас важным символом? Или, может быть, вы разочаровались в нем?

— Сложно разочароваться во флаге… Могу сказать, что я совершенно не разочаровался в идеях, которые были у меня в то время. Все было очень понятно, вокруг меня были замечательные люди, убежденные, обладающие большими знаниями. И при этом достаточно пассионарные, готовые пожертвовать жизнью. Хотя в молодости жизнь не так ценится — куда страшнее перспектива, что тебя сошлют в глушь, где ты до конца своих дней будешь дворником работать, без друзей и без перспектив. Вот это казалось страшнее, чем героически на баррикаде погибнуть. Но вокруг меня было много людей с номенклатурным бэкграундом, с блестящими карьерными перспективами, которые сознательно приносили все это в жертву — ради своих убеждений. Кроме убеждений, ничего у нас не было. Ни поддержки с Запада, ни иностранных грантов, ни соцсетей, через которые можно получить помощь, или хотя бы лайки одобрения.

— А как вы оказались среди этих людей?

— Благодаря Борису Немцову, который в 1988 году решил баллотироваться в Верховный Совет СССР. Я тогда работал в Институте химии Академии наук СССР — и у нас развесили объявления, что коллега Немцов из Института радиофизики, кандидат наук, приехал рассказать о своей предвыборной программе.

Надо понимать, что это был с его стороны отчаянный поступок — было очевидно, что такому ученому потом просто не дадут работать. Я в то время политикой совершенно не интересовался, но мне стало страшно любопытно, я пошел на эту встречу и впервые увидел Борю Немцова. Стоит кандидат наук — косматый, в драных джинсах, в свитере на два размера больше — и рассказывает абсолютно антисоветские вещи. Это было что-то совершенно невероятное. И вот с того дня я стал неформалом. А уже через год настали последствия в виде изгнания из вуза.

— Меня каждый раз цепляет слово «неформал». Я думал, что так называли только рокеров и прочих панков...

— Некоторое время у этого слова было и другое значение, политическое. Понимаете, в то время было совершенно невозможно представить какие-то независимые от власти организации или объединения.

Любая инициатива — даже кружок аквариумистов — должна была согласовываться либо с комсомолом, либо с партией.

И любые группы, которые появлялись и действовали не под крылом партии, сразу получали клеймо «неформалов».

— Прямо как «несистемная оппозиция» сейчас.

— Не совсем. Слово «неформал» официально имело отрицательную коннотацию — но среди молодежи это обозначение было модным. Когда людей так называли, они этим действительно гордились.

— А чем закончилась история с выдвижением Бориса Немцова в Верховный Совет?

— Его просто не пустили на выборы. Удивительно, за эти 30 лет история страны как будто сделала круг — ведь ситуация с недопуском Немцова очень похожа на то, что сейчас происходит с выборами в Мосгордуму. Тогда существовали так называемые окружные избирательные комиссии, которые решали — допускать человека кандидатом на выборы или нет. А ведь у Немцова в программе были написаны страшные вещи – разрушение монополии КПСС на политическую власть, требование многопартийной системы, а главное – отказ от плановой экономики. Это подсудные были заявления. И к выборам его не допустили.

— Под каким предлогом?

— Да тогда и предлогов не нужно было. Просто собиралась окружная комиссия и решала — кто достоин участвовать в выборах, а кто не достоин. Сейчас хотя бы видимость объективности изображают — требуют собрать пять тысяч подписей. А тогда и без этого обходились. Просто решили, что кандидат Немцов недостоин.

— А какие отличия от того времени вы видите сейчас?

— Тогда было очень много людей, которым хотелось получить альтернативную информацию. Представьте — люди специально покупали радиоприемники, переделывали их, что-то подкручивали, чтобы по ночам слушать «Голос Америки» или «Радио Свобода». Через помехи, через глушилки. А на следующий день в курилке обсуждали, что там новенького-интересного рассказали. И если ты в этом разговоре не участвовал, то казался скучным, ограниченным человеком. Ну или просто стукачом.

И вот в чем я вижу отличие — нет такого массового интереса к альтернативной информации. Людям вполне достаточно 20 телеканалов, или сколько их там.

Хотят смотреть новости — есть новости, с хорошей картинкой. Хотят сериалы — есть сериалы, хоть про ментов, хоть про шпионов. Хотят «Дом-2» — есть и он. Наши средства информации могут удовлетворить любое любопытство. При этом все нашпиговано официальной пропагандой. Люди пресыщены информацией, к ним больше не пробиться с действительно важными вещами. Такое впечатление, что все стали ужасно ленивыми…

— Интересная точка зрения. Я помню, как публицист Олег Кашин высказывал похожие соображения — что СССР проиграл, в том числе, из-за скучных теленовостей. Что если бы у Советского Союза было современное телевидение, какой-то аналог RT, своя индустрия развлечений, то это переубедило бы многих недовольных.

— Я полагаю, что Кашин прав. Мне кажется, что современные масс-медиа, если они собраны в один пучок, вообще отменяют демократию. Даже если демократические процедуры хорошо прописаны, они просто перестают работать. Потому что каналы распространения информации дают невиданную возможность манипулировать сознанием большинства.

У нас пока нет монополии на СМИ, интернет остается свободным. А вот представьте себе, что интернет отключат, ну или от мировой Сети отрежут. Что закроют еще несколько газет — «Новую газету», «Коммерсантъ» и пяток других. И все. Можно будет проводить совершенно свободные выборы, никакие фальсификации не нужны. И даже не надо будет снимать кандидатов под выдуманными предлогами. Люди совершенно искренне проголосуют за тех, о ком им расскажут.

— Звучит безнадежнее, чем ваш рассказ про 1989 год.

— Так я вам и говорю, что 1989 год был временем надежд. Да, с тех пор было много ошибок сделано. Много людей оказались жуликами, многие не прошли испытаний — медными трубами, в основном. Тот же Борис Ефимович Немцов — я его всегда уважал, но видел, что он не умеет разбираться в людях. Это его и сгубило как политика — и как человека, в конце концов.

В 1989 году у всех нас были надежды. Но что тут сказать, история «30 лет спустя» и должна быть печальной.

«Они не победили, но и мы тоже»

“Ъ” удалось побеседовать с Лидией Васильевной Казариновой, которая в 1989 году работала в Горьковском обкоме партии.

— Вы помните подготовку к первомайской демонстрации 1989 года? Игорь Каляпин рассказал нам, что его группу разогнали из-за трехцветного российского флага. По его словам, именно вы накануне запретили им нести триколор.

— Там не в триколоре было дело, это он неправду рассказывает. Они черное знамя тащили, с черепом и костями. Поэтому я им сразу сказала — «Ребята, это у вас не получится». А про триколор пусть не врут.

— Но на сохранившихся фотографиях он несет флаг с тремя полосами.

— Мне сложно сейчас уже так точно сказать… Я помню, что их задержали. И мне кажется, дело было в черном знамени.

— Скажите, а как вы в 1991 году отнеслись к смене государственного флага? Когда советское красное знамя заменили на триколор.

— Вы меня, конечно, огорошили. Я так сразу не могу сказать, все-таки я человек уже пожилой (смеется). Я думаю, все прошло нормально. И комсомольские организации, и партийные работники — все восприняли нормально ситуацию.

— Но у вас не было ощущения противоречия? Вы же тогда идеологией занимались — а тут идеология резко поменялась.

— Идеологические вопросы – это, все-таки, не совсем мое было, я вела в обкоме вопросы культуры. А это просто меня попросили по демонстрации пообщаться, посмотреть.

Я сейчас от ваших вопросов растерялась, хотя это со мной редко бывает.

Вы знаете, смена флага прошла для нас незаметно. Потому что к тому времени страна стала уже совсем другой. Все это сразу осознали, поняли, поэтому не было никаких особых проблем.

Я не знаю, что Каляпин вам теперь наговорил. Вообще, они все молодцы были, молодые ребята… Хотя и сейчас, наверное, еще молодые – ну, относительно меня. Мне сейчас 74 года, а им и 50, наверное, нет (Игорю Каляпину 51 год — “Ъ”). Они просто были очень напористые, им хотелось побыстрее всего. Поэтому делали все наперекор «партийцам» — так они нас называли. А начнешь общаться с ними — да вроде и по-человечески они с тобой разговаривают.

Но им хотелось всего и сразу, понимаете. «А нам хотелось идти другим путем, вот мы и пошли» — так они про демонстрацию говорили. Им захотелось… Но то, что они триколор тогда несли — это я не помню такого.

— Как вы считаете, кто в итоге победил – они или вы, «партийцы»?

— Я думаю, что история все расставила по своим местам. И произошедшие события все восприняли правильно. Они не победили, но и мы тоже — просто история нам всем показала, что происходит и за кем надо идти.

— За кем же?

— Новая формация начала создаваться, люди начали по-другому все осмысливать. Что, неужели все отмели из того, что было раньше? Нет такого. И что-то новое, чего они требовали, тоже не все взяли. Я вот вспоминаю, когда культурой занималась, что молодежь тогда вытворяла… Вот эти рок-оперы – там же мат-перемат был сплошной, а они считали, что это верх всего, жаловались, что им не дают с этим выступать, видите ли. Ну, я им говорила — «Это же не культура». И то, что этот флаг черный с черепом хотели нести — тоже не дело. Ведь и сейчас его тоже не носят.

— А вы продолжаете заниматься общественной деятельностью?

— Я сейчас пенсионерка, в городском совете веду секцию почетных ветеранов Нижнего Новгорода. Мы собираемся, решаем какие-то вопросы. Люди ведь совсем небогатые, как отломанный ломоть стали. Пенсионеры, причем глубокие. И пенсия небольшая… поэтому мы помогаем: договариваемся, где и как можно помочь, где могут пенсионерам скидки сделать, где на пароходе прокатить. Потому что люди, действительно, мало обеспечены. Это сегодняшние пенсии — будь здоров, а у нас нет. У нас самая большая — тысяч 15, а так — 14, 12 тысяч.

И потом — эти люди всегда занимали какую-то активную жизненную позицию, а теперь они просто никому не нужны. Поэтому мы собираемся, ребят приглашаем — нам концерт устраивают, как хорошо. Общаемся, дискутируем, в театр вместе ходим. Чтобы люди не потеряли себя окончательно.

Беседовал Александр Черных