La domo de l’ poeto

Maksimilano Voloŝino

Esperantigis P. Moĵajevo



La pordo malŝlositas. Venu, hom’.

Al ĉiu voj’ apertas mia dom’.

En mia friska ĉelo blank-stukita

Suspiras vent’ kaj vivas la muĝad’

De l’ ond’ saltanta al la bord’ ermita,

Absint-odoro, ĉirpo de cikad’.



Kaj transfenestre la fandita maro

Brulegas broke en lazura klaro.

Dezertigitas ĉiu holm-dekliv’

De l’ suna pik’. Arĝent’ artemizia

Sur la ardeza grundo erozia

Eltufas kiel spur’ de l’ olda viv’.

La ter’ de tomboj, preĝoj, meditantoj

Al mi kreskigis — malgraŭ la avar’ —

Iom da akacioj, ailantoj,

Kaj tamarikoj. Trans la foliar’

Ŝirita de la ŝtormaj katastrofoj —

La dente elĉizita roka petr’

La golfon fermis per l’ alkaja metr’,

Per la nesimetrie striktaj strofoj.

Jen — junt’ inter Kaŭkazo kaj Balkan’.

Kaj al la bord’ de povra ĉi lontan’

Patos’ lirika estas donacita

De l’ praaj tagoj, kiam la vulkan’

Ĵetadis fajron el la fend’ ekscita

Kaj sputis fume l’ flokon post la flok’.

Rigardu: trans la reliefa rok’,

Kiu bildigas vizaĝegon ian

(La nazon, frunton, vangojn — ĉion mian),

Simile al falinta katedral’

Plu elstaranta per l’ obstinaj dentoj,

Kvazaŭ bazalta fajro al la alt’

Pelata de fabele fortaj ventoj —

El fora griza brumo super mar’

Ekstaras mur’... Ve! L’ mit’ pri Karadago

Nek koncepteblas por la hom-imago,

Nek bildigeblas arte per farbar’.

Mi vidis multon indan je admiro,

Omaĝis multon verse kaj sur tol’ —

Sed mia brust’ malvastas por ĉi spiro,

Kaj stretas la laring’ por ĉi parol’.

Ŝtopitas jam la bru-brulintaj faŭkoj,

Silento regas en la frida fund’.

Sed la pasiaj kramfoj, krioj, raŭkoj

Eterne propras al ĉi tiu grund’.

Kaj sin rivelas tiu ŝarĝ’ pasia

En gent-batal’ kaj ŝanĝ’ generacia.

Plu sonĝas mia bordo pri la knar’

Kaj plaŭdo de l’ aĥaja triremar’,

Plu l’ pereintojn vokas Odiseo,

Kaj prema cimeria nokt-nebul’

Forkovris ĉion de la hom-okul’

Nigrante per forgeso de l’ paseo.

La fundoj de plej eta akvo-fend’

Je ŝtonoj plenas kaj je pot-pecetoj,

Je tomboj, cindroj, polvoj kaj skeletoj.

Miksitas en la sama sediment’

Kaj kruda argilaĵo neolita,

Kaj minca ŝelo de mileta vaz’,

Kaj vertebrar’ de iu fremda ras’,

Malaperinta jam kaj forgesita.

Sarmata glav’ kaj ŝtona sarkofag’,

Blazon’ Olbia, bronza skita sag’,

Tatara plumbopec’ dekoracia

Troveblas apud bido venecia.

Kaj en malnova mur’ post eta skrap’

Al vi aperos la senmova belo:

Bizare ornamita turka slab’

Kaj peco de bizanca kapitelo.

Troveblas ĉio ajn ĉi-tere por

L’ atent’ arĥeologa, numismata:

Ŝildet’ romia, kaj helena or’,

Kaj eĉ buton’ de rusa hom’ soldata!..

Ĉi tiu kunpremaĵ’ de mar’ kaj ter’

Eterne estis por kultur’ fekunda,

La vivo-bunto estis plej abunda

Ĝis ni — Rusi’ — alvenis kun fier’.

L’ ven’ Katerina kaŭzis la fortreton

De l’ inta muzulmana paradiz’.

Ni prenis ege altaprezan predon,

Sed de l’ prospera lando restis griz’.

Malplenas orfe iam riĉaj domoj,

Ĝardenoj falis pro l’ hakila fort’.

Sekiĝis fontoj. Iris for la homoj.

Senfiŝas mar’. Fontanojn trafis mort’.

Sed malgraŭ la plej mornaj spertoj, sentoj

Ne ĉesis de l’ Homera land’ influ’,

Kaj plej patose nudas ĉiam plu

Ties muskoloj, spinoj, ligamentoj.

La ombroj de l’ kunuloj de Ulis’

Denove dronis en sang-vina mis’

Dum l’ jaroj nelgaj, draste tragediaj.

Malsat’, disopinioj kaj milit’

L’ Hororojn praajn faris incendiaj

Per l’ uz’ de fajro en la bapta rit’.

Dum tiuj tagoj mia dom’ kaduka

Forkovre templis en la vivo-vant’

Kaj sin malŝlosis nur al la fuĝant’

Savanta sin de maŝ’ aŭ paf’ alnuka.

Kaj ruĝa estr’, kaj blanka oficir’

(Ĉiu — de sia propra kred’ martir’)

La domon de l’ poeto sen afekto

Alstrebis por konsil’, azil’, protekto.

Mi faris ja plejĉion por l’ evit’

De l’ interfrataj buĉo kaj milit’,

Kaj foje en la sanga list’ agenda

Mi eĉ min mem renkontis kondamnenda.

Sed en la tempo de l’ ĉirkaŭa hid’

Fortun’ al mia domo plej fidelis:

Ne tuŝis ĝin forbrulo nek perfid’,

Neniu ĝin forprenis nek priŝtelis.

La bruo foras. Ĉesis la tempest’.

Kaj mia domo estas la atest’

De l’ sort’, ke post angoro kaj sufero

Mi estas adoptita de ĉi tero.

Simile al preĝej’ — al orient’

Rigardas mia metiej’ modesta,

Kaj daŭre fluas brua hom-torent’

Tra ĝian pordon, bunta, diversvesta.



Eniru, gast’, ne sentu vin monaĥ’,

Senigu vin je l’ pensoŝim’ alvene...

Salutos vin rigore kaj serene

L’ vizaĝo granda de carin’ Tajaĥ’.

La dom’ plej simplas. Kaj la tempoj tristas.

Sed libroj multas plej ĉe ĉiu mur’,

Ilia vort’ al mi dum nokto-kur’

Poetas, teologas, sciencistas.

Ĉi tie ĉi orgene laŭta voĉ’,

Parol’ diskreta, flustro plej retena

Dampitos nek de l’ vintra vent-diboĉ’,

Nek de l’ murmur’ de morna Pont’ Eŭksena.

Sed mia voĉ’ jam velkis en kviet’...

Ne gravas! Pli valoras por poet’

Citati kaŝe, indi je parkero,

Dum l’ viv’ ne libro esti, sed kajero.

Kaj vi, kaj mi dank’ al la sorta grac’

«Vizitis l’ mondon en minut’ fatala»

Por tiri pli da tristo kaj sagac’

El stat’ duonekzila, duonfala.

Riproĉ’ mi estas muta por Rusi’,

Kaj mem destinis min por la misi’

Ermite vivi en ĉi korp-prizono

Por dum disfal’ kaj mis’ de ĉiu spec’

Elfandi la spiriton en solec’

Kaj veni per sufer’ al l’ granda kono.

De mia tero jenas la instru’:

Neniu regn’ eskapos de l’ detru’ —

Greki’, Ĝenov’, Eŭropo kaj Rusio...

Tumult’, milit’, mutila mispasio

Ja ĉesos... Kaj la nova viv-aranĝ’

La novajn morojn leĝaj laŭtproklamos...

Dum hom’ kaj tempo cedas al la ŝanĝ’,

La ter’ kaj la ĉiel’ — eterne samos!

Do vivu nur per la kuranta tag’.

Preĝadu nur pri l’ horizonta svag’.

Plej simplu vente, mare plej potencu

Kaj plenu je memoro kiel ter’.

Admiru foran velon kun sincer’

Kaj al la ondo-kanto plej kunsencu.

La vivo-bril’ de ĉiu temp’ kaj ras’

En vi ja vivas. Ĉiam. Nun. Sen pas’.

Дом поэта

Максимилиан Волошин





Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.

В прохладных кельях, беленных извёсткой,

Вздыхает ветр, живёт глухой раскат

Волны, взмывающей на берег плоский,

Полынный дух и жёсткий треск цикад.



А за окном расплавленное море

Горит парчой в лазоревом просторе.

Окрестные холмы вызорены

Колючим солнцем. Серебро полыни

На шиферных окалинах пустыни

Торчит вихром косматой седины.

Земля могил, молитв и медитаций —

Она у дома вырастила мне

Скупой посев айлантов и акаций

В ограде тамарисков. В глубине

За их листвой, разодранной ветрами,

Скалистых гор зубчатый окоём

Замкнул залив Алкеевым стихом,

Асимметрично-строгими строфами.

Здесь стык хребтов Кавказа и Балкан,

И побережьям этих скудных стран

Великий пафос лирики завещан

С первоначальных дней, когда вулкан

Метал огонь из недр глубинных трещин

И дымный факел в небе потрясал.

Вон там — за профилем прибрежных скал,

Запечатлевшим некое подобье

(Мой лоб, мой нос, ощёчье и подлобье),

Как рухнувший готический собор,

Торчащий непокорными зубцами,

Как сказочный базальтовый костёр,

Широко вздувший каменное пламя,

Из сизой мглы, над морем вдалеке

Встаёт стена… Но сказ о Карадаге

Не выцветить ни кистью на бумаге,

Не высловить на скудном языке.

Я много видел. Дивам мирозданья

Картинами и словом отдал дань…

Но грудь узка для этого дыханья,

Для этих слов тесна моя гортань.

Заклёпаны клокочущие пасти.

В остывших недрах мрак и тишина.

Но спазмами и судорогой страсти

Здесь вся земля от века сведена.

И та же страсть, и тот же мрачный гений

В борьбе племён и в смене поколений.

Доселе грезят берега мои

Смолёные ахейские ладьи,

И мёртвых кличет голос Одиссея,

И киммерийская глухая мгла

На всех путях и долах залегла,

Провалами беспамятства чернея.

Наносы рек на сажень глубины

Насыщены камнями, черепками,

Могильниками, пеплом, костяками.

В одно русло дождями сметены

И грубые обжиги неолита,

И скорлупа милетских тонких ваз,

И позвонки каких-то пришлых рас,

Чей облик стёрт, а имя позабыто.

Сарматский меч и скифская стрела,

Ольвийский герб, слезница из стекла,

Татарский глёт зеленовато-бусый

Соседствуют с венецианской бусой.

А в кладке стен кордонного поста

Среди булыжников оцепенели

Узорная турецкая плита

И угол византийской капители.

Каких последов в этой почве нет

Для археолога и нумизмата

От римских блях и эллинских монет

До пуговицы русского солдата!..

Здесь, в этих складках моря и земли,

Людских культур не просыхала плесень —

Простор столетий был для жизни тесен,

Покамест мы — Россия — не пришли.

За полтораста лет, с Екатерины,

Мы вытоптали мусульманский рай,

Свели леса, размыкали руины,

Расхитили и разорили край.

Осиротелые зияют сакли,

По скатам выкорчеваны сады.

Народ ушёл. Источники иссякли.

Нет в море рыб. В фонтанах нет воды.

Но скорбный лик оцепенелой маски

Идёт к холмам Гомеровой страны,

И патетически обнажены

Её хребты и мускулы и связки.

Но тени тех, кого здесь звал Улисс,

Опять вином и кровью напились

В недавние трагические годы.

Усобица, и голод, и война,

Крестя мечом и пламенем народы,

Весь древний Ужас подняли со дна.

В те дни мой дом, слепой и запустелый,

Хранил права убежища, как храм,

И растворялся только беглецам,

Скрывавшимся от петли и расстрела.

И красный вождь, и белый офицер, —

Фанатики непримиримых вер —

Искали здесь, под кровлею поэта,

Убежища, защиты и совета.

Я ж делал всё, чтоб братьям помешать

Себя губить, друг друга истреблять,

И сам читал в одном столбце с другими

В кровавых списках собственное имя.

Но в эти дни доносов и тревог

Счастливый жребий дом мой не оставил.

Ни власть не отняла, ни враг не сжёг,

Не предал друг, грабитель не ограбил.

Утихла буря. Догорел пожар.

Я принял жизнь и этот дом как дар

Нечаянный, — мне вверенный судьбою,

Как знак, что я усыновлён землёю.

Всей грудью к морю, прямо на восток,

Обращена, как церковь, мастерская,

И снова человеческий поток

Сквозь дверь её течёт, не иссякая.



Войди, мой гость, стряхни житейский прах

И плесень дум у моего порога…

Со дна веков тебя приветит строго

Огромный лик царицы Таиах.

Мой кров убог. И времена — суровы.

Но полки книг возносятся стеной.

Тут по ночам беседуют со мной

Историки, поэты, богословы.

И здесь их голос, властный, как орган,

Глухую речь и самый тихий шёпот

Не заглушит ни зимний ураган,

Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот.

Мои ж уста давно замкнуты… Пусть!

Почётней быть твердимым наизусть

И списываться тайно и украдкой,

При жизни быть не книгой, а тетрадкой.

И ты, и я — мы все имели честь

«Мир посетить в минуты роковые»

И стать грустней и зорче, чем мы есть.

Я не изгой, а пасынок России.

Я в эти дни — немой её укор.

И сам избрал пустынный сей затвор

Землёю добровольного изгнанья,

Чтоб в годы лжи, паденья и разрух

В уединеньи выплавить свой дух

И выстрадать великое познанье.

Пойми простой урок моей земли:

Как Греция и Генуя прошли,

Так минет всё — Европа и Россия,

Гражданских смут горючая стихия

Развеется… Расставит новый век

В житейских заводях иные мрежи…

Ветшают дни, проходит человек,

Но небо и земля — извечно те же.

Поэтому живи текущим днём.

Благослови свой синий окоём.

Будь прост, как ветр, неистощим, как море,

И памятью насыщен, как земля.

Люби далёкий парус корабля

И песню волн, шумящих на просторе.

Весь трепет жизни всех веков и рас

Живёт в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.