Девятого мая 1945 года в передовице газеты «Правда» гремели не только славословия «гениальному полководцу, мудрому вождю товарищу Сталину». Было там и такое:

«Мы празднуем победу Красной Армии, и вместе с нами радуются все свободолюбивые народы, наши союзники. Разгром гитлеровской Германии показал, что нет такой вражеской силы, которая устояла бы перед натиском объединенных наций, воодушевленных высокими идеями защиты цивилизации, культуры, демократии».

Я вернусь к этой высокопарной фразе. Но сначала расскажу про нескольких потенциальных читателей того номера «Правды». Потому что не могу представить, как радуются «народы» и воодушевляются «нации». Сколько ни стараюсь — мысленный взор всегда упирается в отдельных людей с именами и лицами.

Например, в бабушку Олю. Она (слева) радовалась примерно так:

Фото: Личный архив Константина Зарубина Бабушка Оля

Это село Волышово Порховского района Псковской области. Май 1945-го. Бабушка Оля непременно хотела сняться в честь Победы. Одела детей в самое праздничное, заставила нарядиться прабабушку Наташу, свекровь, и привела всех к фотографу. У отца в тот день, как видите, болел живот. У тети Тамары еще не отросли волосы после очередной атаки на вшей.

Не знаю, о чем думали бабушка Оля и прабабушка Наташа, глядя в объектив. Скорее всего, о том, как бы кто не моргнул и не испортил торжественный снимок. Но и до, и после фотосессии они наверняка много чего вспоминали. Например, оккупацию. О ней 58 лет спустя бабушка Оля скажет: «Немцы ж были тоже и хорошие, и худые. Одная часть стояла долго, и не трогали никого. Придут, отберут там что съестное — поросенка или корову. Ну, а так не издевалися, ничего…»

Наверняка вспоминали 27 ноября 1943 года. В тот день другие немцы заживо сожгли в сарае бабушкиных родителей, а с ними и всех остальных жителей деревни Красуха. «[Немцы] очень исполнительные, — заметила по этому поводу бабушка. — Если приказано ему alles kaputt!, «Сжечь!» или что-нибудь, так вот ему хоть там что — он все равно [исполнит]».

И уж точно вспоминали деда Лёшу, мужа и сына, о смерти которого узнали с двухлетним опозданием, уже после освобождения:

Фото: Личный архив Константина Зарубина Дед Леша

Дед Лёша был военным механиком. Как только началась война, его направили в танковую бригаду. В 1942 году он погиб где-то под Ленинградом. Его смерть бабушке Оле потом преподнесли в двух версиях. По одной деда убили в бою. По другой он случайно отравился машинным спиртом. Бабушка не знала, какая версия ближе к истине. Я, честно говоря, не думаю, что это имеет какое-то значение. Важно, что дед Лёша внес вклад в Победу и что он не дожил до нее.

А бабушкина младшая сестра, Зина, дожила. 27 ноября 43-го, когда жгли Красуху, она была в Порхове. Кажется, ходила на свидание. Когда возвращалась домой, издалека увидела дым, испугалась и побежала к родным в другое село. До конца оккупации оставалось три месяца. Отступая, немцы — как бы это сказать поточней — угнали бабу Зину в рабство. Вывезли в Восточную Пруссию и отдали в какое-то крестьянское хозяйство.

Хозяева обращались с ней по-человечески, но рабство есть рабство. Баба Зина очень радовалась и освобождению, и Победе. Вот она, через девять лет после войны:

Фото: Личный архив Константина Зарубина Баба Зина

Где-то в Восточной Пруссии радовался концу войны и дед Костя. Его призвали в 44-м, как только Красная Армия освободила пепелище его деревни в Гдовском районе. Помню, когда я был маленький и читал лживые патриотические книжки про усатых супергероев с ППШ, которые проходили всю войну в одной сплошной атаке и брали Берлин с шутками-прибаутками, меня преследовало гаденькое чувство, что дед Костя как-то мало повоевал. И вообще, какой-то он был негероический. Про подвиги не рассказывал. Вообще ничего не рассказывал — матерился только.

Прости меня, дед. Теперь я знаю, что средняя продолжительность жизни новобранца на фронте составляла несколько дней. Я понимаю, что супергерои бывают только в боевиках для воспитания нового пушечного мяса. Что главный ратный подвиг — изо дня в день совершать какие-то осмысленные действия посреди грязищи, кровищи и говнища.

На фотографиях деда Кости, разумеется, не видно окопных будней. С трех снимков, которые остались от его войны, смотрит бравый боец. Как положено. Вот щас сфотографируется, потом доблестно добьет врага и вернется к милке весь в медалях на усыпанном цветами паровозе:

Фото: Личный архив Константина Зарубина Дед Костя

И вернулся ведь. Как скажет через 58 лет бабушка Валя, «он один почти с нашего сельского совета вернулся не раненый. Остальные тут наши ближние деревни — все погибли ребята». Девятого мая 45-го бабушка Валя радовалась, что уж теперь-то ей не принесут похоронку.

У нее, кстати, тоже была своя окопная правда. «В окопах в лесу» жили после того, как отступавшие немцы сожгли деревню: «И жили там, и коров держали там, в яме». Тогда она отморозила ноги — на них потом всю жизнь вместо ногтей были бесформенные бурые угольки.

О чем думала в мае 45-го бабушка Валя? Хотя бы иногда — о том, как они с дедом в 42-м расписались в немецкой комендатуре. Как над ними «издевалися» после освобождения: «Как будто мы виноваты были, что на нас напали немцы».

Может быть, думала она и о том, что теперь снова будет колхоз: «Во время войны землю разделили. Сами люди разделили — колхозную разделили. Во время немцев мы пользовались землей, котора была колхозная. Зерно мы должны были платить. Если поросят держать — поросенка зарезать надо, немцам сдавать… Деревню сожгли, когда уходили. А земля еще всё — мы пользовалися еще долго своей землей».

Фото: Личный архив Константина Зарубина Бабушка Валя

Что она вспоминала совершенно точно — это расстрел матери в 41-м: «Шестого августа пришли [немцы] и ночью забрали с нашей деревни шесть человек, потому что оне помогали партизанам. Они есть придут — так [их] накормят. Народ-то кормил, жалел же… Ну, маму мою — что ж, расстреляли… А меня немец отпустил. А мама им всё до этого плакала там, на церквы молилась богу. “Что хотите, сыночки, со мной делайте, отпустите мою дочку, она еще жизни не видела”».

А еще бабушка Валя вспоминала брата Федю. Федя, выпускник партийной школы и автор утерянной рукописи «В лисьем гнезде» (о борьбе с кулаками), всегда был для нее примером. Умный, уверенный, видный. Вот его единственная сохранившаяся фотография (Федя в верхнем ряду справа):

Фото: Личный архив Константина Зарубина Дед Федя

Дед Федя тоже погиб, но не на Великой Отечественной. Его война началась 30 ноября 1939 года, на девяносто первый день Второй мировой. В тот день СССР напал на нейтральную Финляндию, а газета «Правда» опубликовала следующие слова Сталина о наших будущих союзниках:

«а) Не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну;

б) После открытия военных действий Германия обратилась к Франции и Англии с мирными предложениями, а Советский Союз открыто поддержал мирные предложения Германии...;

в) Правящие круги Франции и Англии грубо отклонили как мирные предложения Германии, так и попытки Советского Союза добиться скорейшего окончания войны.

Таковы факты».

Несомненно, таковы были факты и в голове деда Феди, когда он уезжал на финский фронт. И в голове 17-летней сестры, которая его провожала, факты были такие же. Потом, конечно, они слегка изменились. Девятого мая 45-го бабушка Валя едва ли вспоминала о том, какая именно страна дружила с Германией, когда ее брат погиб от пули финского снайпера, защищавшего свою родину.

На этом месте шаблон для текстов о войне и родственниках требует написать, что я в долгу перед этими людьми. Пишу искренне, от всего сердца: я в неоплатном долгу перед этими людьми. Перед всеми, включая деда Федю, убитого в ходе бездарной агрессии, которая убедила Гитлера в низкой боеспособности Красной Армии.

Дальше, по шаблону, надо переписать им жизнь. Сделать из нее житие святых. Подогнать под единый учебник истории. Обмотать георгиевской ленточкой. Полить звериной серьезностью. Подавать горячим в качестве последнего аргумента в любом споре. Нате выкусите, суки-фашисты! Мое дело правое! Потому что деды воевали. Потому что бабка пухла с голоду в яме. Потому что кровь и обгоревшие трупы. Правое! Навеки правое!

Нет.

Я так не могу.

Позвольте порвать шаблон к чертовой матери.

Война — не коллективное распятие, искупившее все грехи на сто поколений вперед. Каждое поколение, каждый человек набивает себе цену с нуля. Кровь, пот и слезы дедушек и бабушек не дают никакой индульгенции ни мне, ни вам, ни странам-победительницам. Когда кремлевская тусовка верещит, что попытки «исказить события той войны» подрывают «моральный авторитет современной России», она всего лишь пытается, как ботоксом, накачать свою власть памятью о чужом горе.

Наши предки не заменят нам ни собственной совести, ни собственного смысла жизни. Мы можем отлить их в граните, нарисовать им нимбы и выправить им биографии, но этим добьемся только одного: от настоящих, трехмерных людей, которые когда-то любили, страдали и ошибались, останутся одни плоские отражения наших сегодняшних идолов.

В моей семье не было общего мифа, за который задним числом проливали пот и кровь. Бабушка Валя всю жизнь с теплотой вспоминала Сталина; бабушка Оля отзывалась о любых вождях с брезгливым фатализмом; дед Костя был ярым антикоммунистом и ни грамма не жалел о развале СССР. Я уже не говорю про миллионы других дедушек-бабушек. Русских, украинских, белорусских, еврейских, польских, казахских, грузинских, английских, американских, французских, норвежских. Если перечислять всех, абзац растянется на страницу.

Нужен какой-то общий знаменатель. Какая-то единая валюта. Ведь в долгу-то мы у всех.

Пассаж про «объединенные нации» и «высокие идеи защиты цивилизации, культуры, демократии» в победном номере «Правды» был пустышкой, реверансом в сторону союзников. Разумеется, тогдашняя кремлевская тусовка, строившая концлагеря для собственного народа, плевать хотела и на демократию, и на цивилизацию. Да и сами союзники худо-бедно пеклись о правах и свободах только в пределах своих метрополий, где приходилось считаться с общественным мнением. В каком-нибудь Вьетнаме высокие идеи оперативно забывались; там и французы, и американцы могли убивать годами и сотнями тысяч.

Все равно. Я верю — я не могу не верить, что разгром нацизма был прежде всего крупной тактической победой человеческой цивилизации в нескончаемой войне с человеческим варварством. С шовинизмом. С ксенофобией. С гнусной иллюзией, что «народ» (das Volk) и «государство» (das Reich) важнее отдельных людей с именами и лицами.

Ваша воля верить в другое. У меня, стоит ли напоминать, нет никакого морального авторитета, подвязанного георгиевской ленточкой.

С праздником великой Победы вас.