Знаменитую антиутопию, написанную Джорджем Оруэллом, называют «виденьем ужасов тоталитаризма». Написано огромное количество работ, анализирующих его книгу чуть ли не со всех возможных углов зрения; её популярность на Западе невероятно велика, да и в России найдётся немало её почитателей.

Почти все говорят о том, что в ней описывается доведённое до абсурда, но вместе с тем такое реальное и понятное тоталитарное время – время диктата «Большого Брата» и партии, время «мыслепреступлений» и «новояза», время, когда запросто переписывается история, а человек полностью подконтролен системе, втаптывающей его в грязь.

При этом альтернативой Оруэллу – альтернативой также антиутопичной – чаще всего называют книгу «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли, в которой (написанной за пятнадцать лет до «1984») автор рисует картину мира безграничного потребления: мира, где нет людей несчастливых, где все заняты делом, и все получают по потребностям. В мире Хаксли, коротко говоря, каждому находится по порции «личного счастья» – и, таким образом, мир стоит в тупике, потому как прогресс просто-напросто не нужен. Говорят, если у Оруэлла человечество побеждено тотальным контролем и жестокостью, то у Хаксли сама человеческая природа – виновник всех бед.

Подобное противопоставление широко известно, и идут споры, «кто же из них был более прав?». В контексте сегодняшнего дня идеи Хаксли, очевидно, кажутся более разумными, поэтому Оруэлл с почётом отставлен в сторону, как создатель панорамы страшного, но не реализовавшегося тоталитаризма.

Однако при анализе романа Оруэлла практически всеми забывается одна черта созданного писателем мира; черта, которой сам Оруэлл уделил не столь много внимания, и по этой причине её мало кто замечает, а, между тем, на наш взгляд, она имеет принципиальнейшее значение – как для понимания романа, так и для понимания идей писателя в целом.

Мы говорим о так называемых «пролах», как «по-новоязовски» Оруэлл сократил длинное и тяжёлое для произношения героями книги слово «пролетарии».

Что пишет о них сам Оруэлл? Первое упоминание в книге происходит тогда, когда Уинстон Смит записывает в своём дневнике, что на показе пропагандистского фильма, в котором показывается жестокое убийство ребёнка, «там где сидели пролы какая-то женщина подняла скандал и крик», «скандалила пока полицейские не вывели её», но «вряд ли ей что-нибудь сделают мало ли что говорят пролы типичная проловская реакция на это никто не обращает…» (Часть 1, I, пер. В.Голышев).

Потом говорится, что «Существовала целая система отделов, занимавшихся пролетарской литературой, музыкой, драматургией и развлечениями вообще» (Часть 1, IV). Затем идёт ряд косвенных упоминаний – скажем, что использовать духи разрешалось только пролам (Часть 1, VI), а затем идёт фраза, которая в разговорах читателей о пролах стала хрестоматийной: «Если есть надежда, писал Уинстон, то она в пролах».

«Лишь бы трудились и размножались — а там пусть делают что хотят. <…> Они рождаются, растут в грязи, в двенадцать лет начинают работать, переживают короткий период физического расцвета и сексуальности, в двадцать лет женятся, в тридцать уже немолоды, к шестидесяти обычно умирают. Тяжёлый физический труд, заботы о доме и детях, мелкие свары с соседями, кино, футбол, пиво и, главное, азартные игры… <…> Управлять ими несложно. Среди них <…> вращаются агенты полиции мыслей — выявляют и устраняют тех, кто мог бы стать опасным; но приобщить их к партийной идеологии не стремятся. <…> …если и овладевает ими недовольство <…> ни к чему не ведёт, ибо из-за отсутствия общих идей обращено <…> против мелких конкретных неприятностей. <…> Партийное сексуальное пуританство на пролов не распространялось. За разврат их не преследуют, разводы разрешены. <…> …и религия была бы разрешена, если бы пролы проявили к ней склонность. <…> “Пролы и животные свободны”» (Часть 1, VII).

Эммануэль Голдстейн, Троцкий своего мира, тоже обращает на пролов свой взор: «Им можно предоставить интеллектуальную свободу, потому что интеллекта у них нет» (Часть 2, IX). Далее Голдстейн почти повторяет мысль Смита – «будущее за пролами», но параллельно (второй раз в книге) делает важнейшую ремарку, сообщая нам количество пролов в государстве. По Голдстейну их – восемьдесят пять процентов.

Потом оказавшегося в лапах полиции Смита убеждают, что пролы никогда не восстанут. Надежду главного героя ломают, и он покоряется системе.

Роман «1984» довольно большой, и роль пролов, хоть и кажется в приведённой нами концентрации значительной, на самом деле растворяется в описании контроля над личностью и страха, пронизавшего общество «сверху донизу».

В аналитике, посвящённой роману, мы найдём подробное описание и порой критику взглядов Оруэлла на тот самый тотальный контроль, легко обнаружим сравнения с Советским Союзом сталинской эпохи, с III Рейхом и – для особо искушённых – с Северной Кореей. О пролах же мы прочитаем соразмерно количеству текста о них у самого Оруэлла – в худшем случае – ничего, в лучшем – про вероятность восстания 85% процентов населения, которые могут с лёгкостью свернуть партию, но не хотят этого. Всё.

А точку, между прочим, на этом ставить рано. Потому что, стоит только вдуматься в то, что в обществе, которое мы с лёгкой руки большинства, называем «абсолютно тоталитарным» есть восьмидесяти пяти процентная прослойка, почти совсем не подверженная контролю над личностью, так все наши традиционные схемы в отношении «1984» рухнут.

Из истории нам прекрасно известно, что ни одно истинно тоталитарное общество никогда не могло себе позволить оставить «без внимания» столь огромный слой населения страны. И репрессии в тоталитарных государствах начала XX века проводились не только против «верхней касты»; для существования тоталитарной системы жизненно необходимо держать в страхе и повиновении всю страну, и пролов в том числе. Приводимая же Оруэллом характеристика не позволяет нам признать, что пролов контролируют в должной мере, а робкое замечание по поводу агентов полиции, вылавливающих наиболее развитых пролов, картины изменить не может.

Пролы у Оруэлла – свободны, вот только пределы их свободы ограничены ими же самими. Той культурой, которую они потребляют – мы бы назвали её массовой; теми интересами, которые они проявляют – мы бы назвали их примитивными; той поддержкой, которую они оказывают властям – мы бы назвали её квазипатриотичной.

Пролы у Оруэлла – типичные потребители, и на них работает огромная индустрия, которая призвана не держать пролов в страхе, но наоборот – создавать им адекватные условия существования. Партия контролирует только своих членов, только верхушку общества – многочисленные же низы распущенны и «свободны» в своей вседозволенности. Политика им не интересна – поэтому они «не поднимут восстания».

По сути дела, мы имеем обычную схему общества потребления – такую же, какую нам подробно расписал в своём романе Олдос Хаксли. Вот только в «Дивном новом мире» нет места насилию, и поэтому слишком умных людей просто отправляют в Исландию, в изоляцию; Оруэлл, в отличие от Хаксли, писавшего в чём-то пародийный (на утопии Герберта Уэллса) текст, был напуган происходящими в мире событиями – поэтому и мир потребления у него получился страшный и мрачный, где потребление незаметно, а наиболее разумную верхушку общества репрессируют и подавляют. Но они – далеко не всё общество!

Разобравшись в этом, на деле весьма простом вопросе, мы с лёгкостью разрешаем спор Оруэлла и Хаксли – ибо писали они, получается, об одном и том же. Об индифферентном и безразличном ко всему обществе потребления, в котором остановился прогресс из-за неограниченного стремления человека к удовольствиям и к удовлетворению собственных потребностей. Различие же между ними одно – у Хаксли этот мир доброжелателен, и страшен в своей доброжелательности; у Оруэлла – мир чудовищен, и поэтому его доброжелательность – к тем же пролам – не бросается в глаза.