Редкий, для меня, жанр интервью: оно публикуется здесь в один день с выходом бумажной версии. Текст написан для издания «Якутск вечерний» и там, в силу ограничений формата, от него осталось две трети. Перед вами — оригинал, без редакционной правки. Замечу, что в еженедельнике «ЯВ» работают отважные люди. Сегодня таких мало.

Кто ваши родители?

Они — люди с неполным средним образованием (школа-восьмилетка). Мама родилась в крохотном селе Богуславец под Владивостоком, отец из шахтёрской династии, уроженец Новокузнецка. Мама работала экспедитором, кладовщиком, заведующей магазином. Отец — водитель. Беспартийные. Из моих предков, в обозримом прошлом, выше всех по социальной лестнице поднялся отец мамы, работавший долгое время директором сельской школы.

В какой среде росли?

В уникальной: советское общество, с элементами антисоветчины и белогвардейщины. Мне, после рождения в Тёплом Ключе (жителям Якутии он больше известен как аэропорт «Хандыга»), почти год пришлось балансировать между жизнью и смертью. Затем врачи сказали: увозите на «материк», иначе не выживет.

Через четыре года, когда окреп, мы вернулись и дальше жили уже в райцентре. До шестого класса был круглым отличником и примерным пионером. Пока меня не отправили в «Артек». Тут надо ставить два «не», поскольку медики усмотрели во мне неподтверждённый порок сердца и главный врач районной поликлиники решила не рисковать карьерой. Так я впервые стал невыездным.

Случайно, из вечерних кухонных разговоров мамы с гостями, мне стало известно, что на самом высшем районном уровне кто-то решил, что надо отправить другого мальчика. Наверное, именно тогда окружающий мир для меня бесповоротно изменился. Но, особого внимания на переход рубежа я не обратил.

Кухни в те времена, вообще, становились информационными центрами. Особенно, когда приходили гости. А гостей у нас всегда было много. И великолепная слышимость...

Стоит сказать, что десятилетку я закончил с трудом, с одним из худших аттестатов в классе. На тот момент мне уже хватало внешкольных знаний:

— о том, что Хандыга была лагерным пунктом;

— об истории появлении названия «Кровавый ручей»;

— о том, что лагеря на всём протяжении Магаданской трассы ставили через каждые 12 километров, потому что в НКВД считали шестикилометровый прогон арестантов на объект и назад максимально допустимым;

— и тому подобных.

В 17 лет я впервые побывал на официальном допросе в районном КГБ. Допрашивал меня сам начальник, запись велась на магнитную ленту. По его словам, в практике ведомства, это стало первым официальным допросом несовершеннолетнего в СССР. Полагаю, он преувеличивал.

С коллегами, в районном Доме Культуры «Манчары». Слева направо: Наталья Рогова, Сергей Шинкарев, Дмитрий <...>, <...>, Сергей Талипов, Оксана Тарских. Приблизительно, 1988 год. Автор фотографии неизвестен.

Какие яркие эпизоды из детства и юности врезались в память?

Таких эпизодов бесконечно много, благодаря моему восприятию мира и тем людям, что меня окружали. Расскажу об одном, самом первом: мне три года, сумерки, отец в рейсе, мама учит меня читать, в полутёмной крохотной кухне. Я рыдаю, потому что слова складываются в предложения и я их озвучиваю. Но, абсолютно не понимаю, что это всё значит.

Мама тоже иногда плачет и говорит: надо, Серёжа, потерпи.

Детские книги были недостижимой роскошью. Мама учила меня по журналам и газетам. Потому что, из «Букваря» я вырос моментально.

В четыре года бегло читал, чем привёл в изумление лечащего врача в больнице, куда меня привезли с очередным воспалением лёгких. Нянечки пользовались моими знаниями: в период выздоровления мне давали старый медицинский журнал и я декламировал его, с выражением, другим детям в своей палате.

Дети не бесились, нянечки отдыхали, врач спрашивал мою маму, прибегавшую вечером с работы, как она это сделала. Мама отвечала: со слезами...

Первый класс Хандыгской средней школы. Слева направо, внизу: Александр Сердцев, Сергей Прасолов, Фёдор Мехоношин, Сергей Исаенко, Андрей Александров, Сергей Шинкарёв, Сергей Матишов, Анатолий Казанцев. Слева направо, выше: Фёдор Анохин, Людмила Зубкова, Сергей Поляничко, Александр Азоркин, Галина Булгакова, Светлана Доброходова, Светлана Шапиро. Слева направо, выше: Андрей Дёменко, Елена Горбунова, Людмила <...>, Светлана <...>, Владимир Васильев, Фёдор Калмыков, Светлана Исаенко, Алексей Павлов, Галина Журавлёва. Слева направо, вверху: Вячеслав Коровин, Вячеслав Гордеев, Жанна Кулешова, Сергей Горбунов, Надежда Осиповна Прокопьева, Ирина <...>, Виктор Болгарчук. 1973 год. Автор фотографии неизвестен.

Какой была тогда Хандыга? Опишите тех обитателей.

Хандыга была тёмной. Два десятка угольных котельных десятилетиями поддерживали визуальный образ посёлка на градиенте, от серого к чёрному. Никого это не удивляло и никому не мешало. Коротким летом отплёвывались, отогревались и снова ныряли в привычную зиму.

Хандыгчане диссонировали с посёлком, на первый взгляд. Мой учитель русского языка, Клавдия Тихоновна, закончила МГУ с третьего раза. Дважды её выгоняли, один раз принудительно лечили, «красный» диплом не дали из-за «политического» отца, отбывавшего срок у нас, в Якутии. Я запомнил её навсегда — моего главного Учителя.

Она лупила меня линейкой по башке, когда я пытался делать честные глаза, не выучив урок. Её до слёз огорчало моё пренебрежительное отношение к литературе. Она кричала: Шинкарёв, ты не имеешь права — и смысл её слов дошёл до меня значительно позже.

В бараке, где мы жили в первые хандыгские годы, за стеной гремел печатной машинкой сосед, дядя Серёжа, со смешной фамилией Чиликин. В прошлой жизни, на «материке», будучи пилотом «кукурузника», он нечаянно залетел из Амурской области в Китай, чем поставил мир на грань «чудовищной катастрофы». Что там происходило дальше — неизвестно, но в Хандыге он работал геологом, на лето уходил в «поле», а зимой пил и писал книгу, в полном одиночестве.

Деньги за летнюю пахоту, долговязый и жилистый дядя Серёжа, предусмотрительно отдавал на хранение моей маме. Она, безошибочно угадывая окончание очередного запоя, готовила бульон и заводила большую стирку.

Оклемавшись, сосед садился печатать. Оставалось совсем немного до завершения его труда, но отцу дали квартиру и мы переехали. Барак с клопами и лётчик Чиликин остались в прошлом. Его книгу никто никогда не прочтёт...

Хандыга того времени пестрела биографиями и хвастала людьми. Она не берегла их, а они не боялись показать себя. Посёлок был той самой точкой Земли, дальше которой не сошлют.

Художник Боря Суков, измождённый, с редкими волосами на голове и бородёнкой молодого Чехова, с плохими зубами и мечтой вернуться в родной Киев — один из немногих, кто не скрывал недовольства всем и вся. Законченный энциклопедический алкоголик, он крыл систему и её строителей как хотел, потрясая сжатыми кулачками — пока водились деньги. Когда они заканчивались, Борис возвращался в мастерскую при районном отделе культуры, где молча рисовал Ленина и лозунги для партконференций.

Встречая моих спившихся ровесников, я невольно вспоминаю художника Сукова. Всю свою жизнь он пил и занимал деньги на пропой. И сегодня у меня нет ни одной причины, чтобы отозваться о нём с презрением: выходя из «штопора», Борис отстирывал свой единственный костюм, просил в бухгалтерии аванс и первым делом шёл отдавать долги. Копеечные, рублёвые, неважно — он никогда о них не забывал. Просил прощения и отдавал.

Ту Хандыгу нельзя считать идеальным местом для жизни. И та эпоха не была идеальным временем. Но, они сошлись на моей юности «перекрестьем прицела». Мне оставалось только взрослеть под взглядом небес.

Дебаркадер — так назывался в Хандыге плавучий причал для пассажирских судов. Приблизительно, восьмидесятые годы прошлого столетия. Автор фотографии неизвестен.

На тему первого допроса в КГБ. Какой был формальный повод пригласить вас? Что именно хотел знать начальник? Что вы ему отвечали?

Школьный приятель уехал на «материк» после восьмого класса и там связался с иностранцами: фарцовка, валюта и прочие «страшные преступления» за ним числились, якобы. На самом деле, это больше предположения, чем факты. Мы иногда созванивались, говорили откровенно о многом. В том числе, о «вражеской музыке». Разумеется, все разговоры слушали.

Работу со мной, полагаю, вели в профилактических целях: я читал «самиздат» и давал читать другим. За него тогда сажали. Начальник районного КГБ, душевный человек, явно хотел меня предостеречь. Остановить, пока не поздно.

Отвечал я, уже тогда, правильно: то, что хотели слышать и ничего, по сути. Русская зарубежная литература помогала, в этом плане.

Тот приятель-валютчик, к слову, лет пять назад занимал важный пост в районном отделении известной партии, активно строил «вертикаль».

Как вы проводили время? Какие были увлечения?

Увлечения типовые: от стрельбы из самодельного лука, в дошкольном возрасте, до угона ничейных мотоциклов с милицейской штрафной площадки. Взрывали карбид на стройках, испытывали огнетушители, экспромтом ходили в походы, носились по крышам и так далее...

Таинственным образом, мне всегда удавалось водить дружбу с компаниями оболтусов, превосходящих меня по возрасту. Соответственно, и развивался я быстро, но не всегда в правильном направлении.

Отчётливо помню, как один из моих «наставников» вернулся из республиканского пионерского лагеря, с огнестрельным оружием — самодельным пистолетом, «мелкашечного» калибра. С этого момента, мы все превратились в конструкторов-оружейников.

Трубка из спинки кровати, пружины из велосипедного седла, дверной шпингалет, топорище, немного умения — и вот ты уже бесстрашный Зорро...

Через неделю, в лесу, одному из нас пуля попала в ногу. Как удалось это скрыть, до сих пор не понимаю. Но, тягу к оружию нам отбило надолго.

Сотрудник РОВД Александр Анфилофьев по кличке Амбал (слева) и Сергей Шинкарев, во дворе дома по улице Октябрьская, в Хандыге. Приблизительно, 1983 год. Автор фотографии Дмитрий Кирусенко.

Остались ли сейчас в Хандыге близкие?

В прошлом году уехали последние родственники, их семья живёт сейчас в Якутске. Формально, троюродная тётушка и её дети. Но, для меня они — исключительно близкие люди, оказавшиеся рядом в один из переломных моментов.

В Хандыге остались друзья. Несмотря на разницу во взглядах, в том, кто чего достиг и кем стал — они остаются для меня теми, кем я узнал их 20-30 лет назад. Как они были героями моего творчества, так и сейчас дарят сюжеты: от чудовищных злодеяний до великой любви.

В какой момент начали понимать, что сам государственный строй вам претит?

Переломных моментов можно вспомнить десятки. От мелких, когда открытием для меня становилось презрительное отношение отца ко всяким лениным-брежневым вкупе с КПСС — до глобальных столкновений, эмоции от которых свежи и сейчас, спустя десятки лет.

Никогда не забуду, как мою маму арестовали на улице, с мешком, в котором была шуба. Она несколько лет просила руководство ОРСа (главная торговая организация района) разрешить ей покупку этой вещи. Обычно талон на шубу, на Крайнем Севере, можно было получить раз в один-два года. Без талона (читай — без очереди) они не продавались.

Но, так как мама работала в торговле, начальство уговаривало её потерпеть — мол, на нас все и так пальцами показывают. Пять или шесть зим она проходила в каких-то обносках, пока её не назначили директором магазина. Видимо, в тот момент руководству стало неловко, что директор одевается хуже продавцов.

Получение талона на шубу обсуждалось у нас дома так, как если бы сейчас я получил Нобелевскую премию по литературе. Мама всегда вела себя предельно скромно, до аскетизма. Сейчас я понимаю, как ей хотелось этой обновки — без блата, без унижений, честно и заслуженно одеть на себя красивую тёплую вещь.

Отец был в долгом рейсе, ушёл на Магадан. Хранить купленное в магазине запрещалось, внеплановая проверка могла вскрыть излишки. Мама положила шубу в мешок и пошла с ней домой, по тёмным ледяным улицам. Перед домом её остановили, посадили в машину и увезли на допрос.

Под утро отпустили с извинениями, законность покупки подтвердилась. Я учился в седьмом классе. В моём лице советская милиция приобрела тринадцатилетнего подростка, который с того момента начал готовиться к аресту. Пока в мыслях.

В чем заключалась антисоветская деятельность?

Запрещённая литература стала базой такой деятельности. Дальше по нарастающей: распространение и обсуждение «самиздата», публичная «агитация и пропаганда» путём сочинения стихов и песен, а также — их исполнения в публичных местах. А ещё, я первым перестал вставать при исполнении гимна «союз нерушимый», на публичных мероприятиях, чем сильно нервировал руководителей районного уровня.

Первомайская демонстрация в Хандыге. Приблизительно, восьмидесятые годы прошлого столетия. Автор фотографии неизвестен.

По какой статье обвиняли?

Тогда это была восьмидесятая: уклонение от очередного призыва на действительную военную службу — и относилась она к «особо опасным государственным преступлениям» (Уголовный кодекс РСФСР 1960 года, особенная часть, глава 1).

Должен сказать, что никакого уклонения не было. Был отказ.

В восемнадцать лет, полуслепым, я просился в армию, мечтая попасть в Афганистан. Для этого выучил таблицу проверки зрения — строку над красной полосой — и успел обдурить несколько медкомиссий. На республиканском сборном меня вычислили, заглянув в глазное дно.

Через три года, будучи уже отцом маленького сына, получаю повестку о призыве. Оказывается, министр Язов с перепугу — именно с перепугу, потому что не хватало срочников для боевых действий в Прибалтике, Средней Азии и на Кавказе — решил, что можно призывать тех, у кого «минус восемь» диоптрий.

Не уклоняясь, не прячась, я написал отказ от службы: Афган закончился, а воевать со своими считал неприемлемым. Меня уговаривали одуматься десятки людей, от школьных друзей до военкома и секретаря райкома партии. Дошло до того, что военком просил отказаться «от отказа», обещая, что он оставит меня дома.

Как проходил судебный процесс?

Открыто и скучно. Судья дремал, публика волновалась, все осознавали, что будет реальный срок. Кроме представителя военкомата и прокурора, остальные поддерживали меня. За час все высказались, я произнёс пламенное последнее слово, объявили перерыв.

Домой пошёл один, сказал, что хочу побыть с женой и ребёнком. Супруги не было в зале суда, она ждала дома. Посидели, помолчали, попрощались. Взял заранее собранную сумку и пошёл на приговор.

Через полчаса одели наручники и увели в камеру.

Гораздо интереснее шло следствие. Вёл его брат лидера известной, на тот момент, группы «Чолбон». С ними мы неоднократно выступали вместе, в Якутске, в Мирном и ещё где-то, дружили, общались, мечтали о совместных гастролях.

На мой взгляд, «Чолбон», на тот момент, стал высшей точкой развития современной якутской музыкальной культуры. Без грамма фальши, на грани ревякинского безумия и башлачёвского саморазрушения.

Мы всегда выступали после них и я обязательно смотрел их работу из-за кулис, превращаясь в зачарованного истукана. А теперь представьте, что меня допрашивает тот, кто наизусть знает их песни. Конечно, со следователем нам было о чём поговорить.

Мне попался образованный и воспитанный человек, которому по долгу службы выпало меня посадить. Кажется, его такой факт тяготил больше, чем меня. Несколько раз он заводил разговор о том, что мне надо одуматься, предложение отвергалось и дальше мы свободно и с удовольствием говорили «за жизнь».

Дважды ему пришлось нарушить должностные обязанности: он разрешал мне, находясь под подпиской о невыезде, путешествовать по стране, с гастролями. Оба раза под моё честное слово, которое я сдержал. Он, на время моего отсутствия, не присылал мне повесток.

У меня даже паспорт, на период следствия, не отобрали. Все, кто меня сажал, так или иначе пытались дать мне шанс. Но, я не хотел бегать.

Группа «Картинки для взрослых» на фестивале «Мирный поёт о мире». Слева направо: Сергей Шинкарев, Вячеслав Нешто, Юрий Климов. Май 1989 года. Автор фотографии неизвестен.

Каково было общество?

Такое же, как сегодня, только образованнее и беднее. Большинство не собиралось встраивать себя в государство, потому что без него жилось вполне нормально. Представители власти, в основном, тоже особо не отрывались от реальности. Не существовало собственности, невозможным было накопление богатства и страна застыла на пороге немыслимых перемен.

Завтрашний день воспринимался как космос, неизведанный, бесконечный, страшный и захватывающий. Кроме того, надо помнить, что в отличии от центральной или южной части СССР, на Крайнем Севере практически не было коррупции и даже мелких взяток не брали. Никакие проблемы не решались деньгами: ценились только слово и дело.

Вот в таком романтичном мире я и начал свой путь индивидуалиста. Поверьте, среди благородных следователей и прокуроров это было совсем не трудно.

Вас осуждали или понимали?

Осуждало большинство, понимали немногие, напрямую поддерживали единицы. Тайком помогали государственные чиновники, милиционеры и прочий служивый народ. Они же, правда, и предавали — что сделаешь, издержки производства. Скорее, подводили. Определение «предательство» здесь неуместно. Вычеркнем за высокопарностью.

Огромное количество людей поддерживало меня в разных частях страны и даже за рубежом. О масштабах стал узнавать только после освобождения.

Были ли в обществе сочувствующие? Те, кто также презирал советскую власть?

Конечно, особенно среди моих сверстников. Также, не стоит забывать о тех, кто прошёл лагеря. Они, их родные и близкие, стали вполне значительной частью общества, на тот момент. Тем более, что и «уголовные», и «политические» зачастую одинаково терпеть не могли «красных». Их субкультура, опыт, традиции заметно влияли на формирование общественного мнения.

Тюрьма. СИЗО 16/1. В этом сюжете хочется подробностей: изоляция в одиночке, пытки, общая «хата».

Никаких пыток не было, кроме той, что устроил сам себе я: голодал по-настоящему и к еде, после освобождения, отношение переменилось навсегда. Медицина утверждает, что необратимые психологические изменения наступают на тридцатый день голодовки. По своему опыту скажу — гораздо раньше.

В остальном, рассказать о тюрьме особенно нечего: пробыл в заключении всего три недели, от первого до последнего дня был лишён переписки, передач и свиданий. Неделю провёл в так называемой «вышаковской» одиночке, зачем и почему — не спрашивал.

Проводили ещё некоторые плановые мероприятия, типа акций устрашения или фальшивых писем от близких. Но, меня это всё особо не трогало. Задубел ещё до суда и приготовился умирать.

Кто за вас заступался на воле? Были ли в те годы в Якутии политзаключенные?

Были или нет, не знаю, меня в прессе называли «первым, времён перестройки». Такие яркие и категоричные определения всегда ценились публикой.

В мою поддержку выступали тысячи людей, подписи собирали в Якутске и в Москве. Высказывались те, с кем я никогда лично не встречался, от безымянных прохожих, до Валерии Новодворской и Amnesty International. Владислав Листьев, случайно оказавшись в Хандыге на юбилейных поселковых торжествах, упомянул обо мне в своём выступлении. На память от него, у меня дома тогда остался виниловый диск Башлачёва, с надписью «Серёжа! Держись!» .

Масштабы акций в мою защиту показались мне чем-то невероятным, когда я вышел на подгибающихся ногах из СИЗО. Оценить действительность не представлялось возможным, все мысли кружились вокруг еды, единственным значимым чувством ещё многие месяцы оставался голод.

Но, одно открытие здорово поразило: оказалось, меня защищал один из лучших и самых дорогих адвокатов Якутии. Нашёл его для меня, мой школьный учитель физики и — начальной военной подготовки. Человек, которого я всегда считал «винтиком в машине»; солдафон, как мы полагали в классе, тоскуя на его уроках; оживший герой гоголевской «Шинели», как мне казалось до того момента.

Анатолий Антонович стал тем, кто впервые заставил меня увидеть окружающий мир по-настоящему многомерным. Вернувшись почти с того света, я принялся выстраивать систему ценностей заново. И эта увлекательная мозаика оставляет для меня ещё много загадок...

Освободились и уехали? Как складывалась дальше жизнь?

Вернулся в Хандыгу и продолжил жить, по мере возможностей. На официальную работу меня не брали, люстрации не произошло, Советский Союз стал медленно восстанавливаться, в уменьшенном масштабе. От голода мою семью спас, опять же, неожиданно для меня, отец моей одноклассницы, первый кооператор в посёлке.

Он бесстрашно и почти демонстративно принял меня на стройку, чернорабочим. Затем, без оформления, по какому-то липовому договору, мне дали подработку в отделе культуры. Там меня «прикрывали» те, кого в зарождающемся капиталистическом обществе называли «бывшие партийные функционеры».

Года через два-три жизнь наладилась и я стал «как все», с поправкой «местная знаменитость» и «молодёжный лидер».

Группа «Картинки для взрослых» в районном Доме Культуры, в Хандыге. Слева направо: Михаил Леонтьев (спиной), Юрий Климов, за баяном Сергей Шинкарев. Июль 1989 года. Автор фотографии неизвестен.

Вы пишете стихи, статьи, эссе, ведете свой сайт, присутствуете в социальных сетях. Путешествуете, редактируете и снимаете. Откуда столько творчества?

Со стихами, кажется, закончил. После прочтения Бродского создание рифм перестало приносить удовлетворение. Остальное — предназначение, которое невозможно не исполнять. Можно ошибиться лишь в его выборе и тогда жизнь человека становится трагедией.

Чем заняты сейчас?

Снимаю документальные фильмы-путешествия и телевизионные передачи. Дистанционно преподаю. Сочиняю. Подрабатываю водителем.

Веду множество информационных веб-ресурсов, в числе которых, кроме прочих, новости из тюрем и лагерей России.

Выступаю в роли консультанта для людей, которые начинают деятельность в интернете, в некоммерческом сегменте сети.

Расскажите о путешествиях, о крайней поездке от истока до устья Лены.

О них не расскажешь. Каждый маршрут — часть жизни, необъятная часть, переполненная эмоциями. Поэтому, стараюсь каждую поездку зафиксировать в отдельном произведении: в текстах, в фотографиях, в клипах или фильмах.

Вы оппозиционер. Оппозиционеров бывших не бывает? Расскажите о своих причинах нелюбви.

Не могу согласиться. Максимально дистанцироваться от государства, любого, и не иметь с ним никаких дел — вот мой способ существования в административных границах. Никакая это не оппозиция, мне просто «до лампочки» государство, как бы его не называли — Великая Русь или Великая Намибия.

Пока оно не трогает меня и моих близких по-серьёзному, всё ровно. Если трогает, велик риск возникновения ситуации «коса-камень». Поэтому, стараюсь чтобы оно не замечало меня, а сам не замечаю его. Иначе не выжить: я не согнусь, а оно не отступит.

Моим взглядам не отвечает ни один режим на планете, даже самый демократичный. Это проблема разрешима только на уровне ООН, но механизма выполнения требований частного лица у этой организации нет.

А у меня, соответственно, нет причин любить всю эту театрализованную гоп-компанию «отцов нации».

Кто вы сейчас?

Часто спрашиваю себя об этом. Объективно — пожилой мужчина, без вредных привычек.

К чему двигаетесь?

Собираюсь снимать игровое кино. Возможно, в следующем году сделаю первую короткометражную ленту.

Что занимает ваш ум сейчас?

Эпоха. Став свидетелем гибели империи, хорошо бы дожить до поминок.

Интервью записано для еженедельника «Якутск вечерний».

Вопросы задавал Михаил Романов.