Аудиоверсия материала:

Свобода не является для большинства россиян вещью «первой необходимости». Но в мире вообще немного людей, готовых предпочесть рабству смерть — оплатить, в предельном случае, свободу жизнью. Даже философа Платона один тиран чуть не продал в рабство — только вмешательство друзей предотвратило сделку. Между тем гражданские свободы не даруются, а берутся — их не приносят на блюдце с голубой каймой. Ведь гражданские права многих — это ограничение возможностей вождей и их свиты. За общество с порядком открытого доступа надо бороться, иначе его не будет. Экономист Дуглас Норт называл так социально-экономические системы, где блага обеспечиваются не родством или привилегиями, а заслугами, где каждый может добиться успеха и нет тех, кто гарантированно защищен от неудачи. Все это возможно, только когда открытый порядок станет для людей очень ценным: ценнее много другого, даже жизни.

В противном случае современный капитализм не возникает: стимулы для продуктивной деятельности очень низки, если экономические блага распределяются по сословно-дружескому принципу, а собственность, понравившаяся сыну какого-нибудь влиятельного вельможи, может быть украдена. Если удачное замужество или устройство в «дочку» госкомпании позволяет получить бóльшие выгоды, чем технологический стартап, то люди не занимаются стартапами. Это рационально: человек избегает делать то, за что его наказывают, и стремится воспроизвести тот тип деятельности, который сулит больше всего выгод.

Вот почему в современном мире так важны ценности: их структура, убежден социолог Рональд Инглхарт, задает спектр возможностей для политического и экономического устройства, которые может выбрать то или иное общество. Современный капитализм невозможен для архаического сознания, а патерналистская модель отношения к власти делает крайне неустойчивой демократию. Понимая все это, социологи, политологи и экономисты последние лет 30 активно исследуют системы ценностей разных стран. Наиболее масштабные проекты в этой области — World Value Survey и European Social Survey.

Есть и обратное влияние: авторитарные режимы стимулируют людей к одному типу поведения, а демократические — к другому. Как показывает исследователь из Kings College в Лондоне Сэмюэл Грин, на политические предпочтения россиян сильнее всего влияет то, насколько в их характере присутствует соглашательство, конформизм, неумение и нежелание отстаивать свою позицию и некритическое следование социальным нормам — «все так делают». Особенно интересно наблюдать за ценностной динамикой в обществах, находящихся на политическом переломе: демократизирующихся (как Бразилия и Аргентина) или, наоборот, переживающих ужесточение авторитарного режима (Турция и Россия).

Этим летом отделения фонда Фридриха Науманна в России и в Турции спросили граждан этих стран о свободе (в Турции — незадолго перед несостоявшимся путчем). Напрашивающийся вывод по результатам исследования: в России авторитаризм будет более жестким (или долгим), чем в Турции. Ведь для турецких респондентов свобода важнее, чем для российских. Но главное свойство российских ответов социологам — их противоречивость.

Лишь 41% участников опроса уверен, что сограждане живут «по закону», а не «по понятиям». Но к себе эта констатация не относится: 82% утверждают, что сами они живут «по правилам». Ключевой задачей в развитии страны 72% считают экономическое развитие и благосостояние, для 60% главное — безопасность и порядок, а права и свободы важны для 29. Но остальные ответы вообще не согласовываются с этой целью! Когда в другом вопросе предлагается выбирать между обеспечением безопасности и обеспечением прав и свобод граждан как приоритетными задачами государства, за безопасность голосуют 57%, а за свободы — всего 32. Интересно, что в Турции с минимальным перевесом «побеждают» сторонники свободы.

Не меньше противоречий и в экономике. Несмотря на стремление к благосостоянию, россияне тоскуют по «совку»: 60% считают наиболее правильной систему, основанную на государственном планировании и перераспределении. Сторонников свободного рынка у нас всего 27% (в Турции сторонники рынка побеждают государственников: 38% против 25%). На деле верящих в план и распределение в России еще больше: 96% считают, что государство должно контролировать цены на основные товары. Да и как поддерживать рынок, если лишь четверть россиян думает, что сейчас у нас можно зарабатывать миллионы рублей честно, а 71% считает, что честных богачей не бывает. В Турции и с этим лучше: 51% думает, что честная работа может обеспечить людям богатство.

Никакой досады от усиления вмешательства государства в частную жизнь в ответах россиян не заметно. Почти 50% этого вмешательства не замечают, а 66% уверены, что в целях обеспечения безопасности государство должно собирать персональные данные граждан. Значит, дальнейшие ужесточения будут поддержаны электоратом. Даже в отношении гомосексуализма турецкие респонденты либеральнее российских: 70% россиян против 48% турков считают эту практику ненормальной и подлежащей запрету. И свобода слова туркам нужнее, чем россиянам. Всего 31% турецких респондентов поддерживают вмешательство государства в работу медиа в целях безопасности. В России таких 45%, а еще 27% вообще считают, что СМИ должны полностью контролироваться государством.

Ну что тут скажешь? Чего хотите, то и получите. Лишь в отношении к религиозным урокам в школе и высоким заработкам женщин в семье россияне более «современны», чем турки.

Шутки про «суверенную демократию» порядком надоели, но удивительнее всего, что в России действительно сложилось особенное понимание «демократии». Многие считают ею государственное устройство, где деятельность граждан и медиа тотально контролируется государством. 57% россиян, заявляющих, что лично им важно, чтобы в России была демократия, явно не видят противоречий между этим тезисом и предыдущими ответами. А на вопрос «когда в России была демократия» уверенно перечисляют: сейчас, в СССР, в царской России...

Что за мешанина у людей в голове? Абстрактный образ желаемого будущего в этих ответах имеет мало общего с конкретным представлением о нем. Они как бы существуют в сознании сами по себе. Экономическая конкуренция — это хорошо, но нужно, чтобы государство контролировало цены, планировало и распределяло производство. Демократия нужна, но главное — бороться с правонарушениями: ради безопасности можно идти на любые ограничения свобод. Получается, абстрактные представления («демократия», «капитализм») осели в сознании как привнесенные туда извне бессодержательные клише, не связанные с конкретным опытом. Это немногим лучше архаического сознания, вообще этих понятий не ведающего. Отсюда и неустойчивость к пропаганде: что сказали по ТВ, то и правда.

Недавно Фонд Бориса Немцова провел исследование живущих в Германии выходцев из СССР и России. Конечно, они погружены в европейскую жизнь и видят ситуацию в России адекватнее, чем россияне. Они убедились в преимуществах капитализма перед социализмом, стали толерантнее. Вообще эмигранты — это часто «передовой отряд» народа: в них формируются свойства, которые позже проявляются на остальной популяции. Медиа (интернет и ТВ) немецкие выходцы из СССР и России примерно в полтора раза чаще потребляют на немецком языке, чем на русском, и не особо доверяют российским СМИ. Они заявляют, что им важно жить в демократическом обществе, а демократию и ситуацию с правами человека в Германии оценивают выше, чем российскую. Даже первейшей угрозой для России соотечественники считают не одну из внешних, а внутреннюю — коррупцию. И вот, несмотря на все это, 52% заявляют, что Запад с предубеждением относится к России, а 44% называют нашу страну источником глобальной политической стабильности!

Видимо, с капитализмом и демократией наши соотечественники разобрались, а геополитические стереотипы изживаются сложнее. Ценности меняются очень медленно. Глядя на наших соотечественников в Германии, можно увидеть, какими будут наши сограждане через сколько-то лет. Но при условии, если им не мешать. Если же госполитика культивирует иждивенчество, веру в доброго царя, культ силы и презрение к свободам, эти свойства и будут усиливаться в народе. Ведь человек — существо рациональное.