Социологи издавна придерживаются точки зрения о том, что человеческие расы — это социальное построение, не имеющее биологической основы. Соответственно, они исходят из того, что эволюция человека остановилась в далеком прошлом — настолько давно, что историкам и экономистам нет необходимости рассматривать эволюционные доводы и объяснения.



После расшифровки генома человека появляется все больше данных, наглядно подтверждающих то, что эти две посылки, которые всегда казались маловероятными, просто неверны. На самом деле, у расы есть биологическая основа. И сейчас не вызывает никаких сомнений то, что эволюция человека — это непрерывный процесс, который активно продолжается последние 30 000 лет. И почти наверняка он шел на всем протяжении человеческой истории, и идет по сей день (хотя новейшую эволюцию измерить количественно довольно трудно).



В результате новых исследований человеческого генома было установлено, что эволюция человека продолжается, что она обширна и носит региональный характер. Биологи, сканирующие геном и ищущие доказательства естественного отбора, обнаружили сигналы многих генов, которым естественный отбор в недавнем эволюционном прошлом отдавал предпочтение. Согласно данным одного анализа, не менее 14 процентов генома человека изменилось под воздействием недавней эволюции.



Анализ геномов со всего мира показывает, что у расы есть биологическая основа, несмотря на официальные заявления ведущих социологических организаций об обратном. Иллюстрацией данного довода является тот факт, что у представителей смешанных рас, скажем, у афроамериканцев, генетики могут сегодня выявить индивидуальный геном и отнести каждый его сегмент к африканскому или европейскому предку. Это было бы невозможно, если бы у рас не имелось некоего базиса в биологической действительности.



Расизм и дискриминация ошибочны в принципе, а не с научной точки зрения. При этом в новых представлениях о расе трудно увидеть что-то такое, что дало бы новые аргументы расистам. Верно как раз обратное. Исследования генома показывают, что у всех людей, независимо от расы, имеется одинаковый набор генов. Каждый ген существует во множестве разновидностей, известных под названием аллели. В связи с этим можно предположить, что у разных рас имеются свои собственные характерные и особенные аллели. Но и это не так. У некоторых аллелей действительно имеется весьма асимметричное распределение, но этого недостаточно, чтобы объяснить разницу между расами. Похоже, что такая разница основана на столь тонкой материи как относительные частоты аллелей. Окончательный вердикт по геному заключается в том, что человечество в основе своей одинаково.



Генетика и социальное поведение



Эволюция человека не только идет до настоящего времени, причем в больших масштабах. Она также носит региональный характер. Период времени от 30 000 до 5000 лет тому назад, по которому можно выявить сигналы недавнего естественного отбора, начался после разделения на три основные расы. Поэтому он представляет тот отбор, который происходил в основном независимо в рамках каждой отдельной расы. Три основные расы — это африканцы (живущие южнее Сахары), восточные азиаты (китайцы, японцы, корейцы) и кавказская раса (европейцы, народы Ближнего Востока и индийского субконтинента). В каждой из этих рас свой набор генов претерпевает изменения в результате естественного отбора. Именно этого можно ожидать от населения, которому пришлось приспосабливаться к различным условиям на каждом континенте. Те гены, на которые особенно повлиял естественный отбор, должны управлять не только вполне ожидаемыми чертами, такими как цвет кожи и питательный обмен веществ, но и некоторыми аспектами функционирования головного мозга. Хотя роль этих прошедших процесс селекции генов пока непонятна, очевидная истина состоит в том, что влияющие на мозг гены точно так же подвержены естественному отбору, как и любой другой тип генов.



Какой может быть роль этих генов, которым отдал предпочтение естественный отбор? Эдварда Уилсона (Edward O. Wilson) пригвоздили к позорному столбу за то, что он в своей вышедшей в 1975 году книге Sociobiology (Социобиология) написал о наличии у человека множества социальных инстинктов. Однако последующие исследования подтвердили мысль о том, что все мы изначально социальны и дружелюбны. С самых ранних лет мы хотим принадлежать к группе, соответствовать ее правилам и наказывать тех, кто эти правила нарушает. Позднее наши инстинкты побуждают нас выносить нравственные суждения и защищать свою группу, иногда даже жертвуя ради нее собственной жизнью.



Все, что имеет генетическую основу, например, эти самые социальные инстинкты, могут меняться в результате естественного отбора. Изменяющая сила общественных инстинктов заметнее всего у муравьев, которые, подобно человеку, занимают господствующую высоту общественного поведения. Общественный инстинкт в природе встречается редко, поскольку индивидуумам необходимо обуздывать свои мощные эгоистические инстинкты и становиться хотя бы отчасти альтруистами, чтобы их общество функционировало. Но когда появляется социальный вид, он может очень быстро занять новые ниши и использовать их путем лишь незначительных корректировок своего общественного поведения. Таким способом муравьи и люди покорили мир, хотя, к счастью, каждый в своем масштабе.



Традиционно эти социальные различия приписывают исключительно культуре. Но если так, то почему племенным обществам типа иракского или афганского столь трудно изменить свою культуру и начать жить как все современные государства? Объяснение может заключаться в том, что у племенного поведения имеется генетическая основа. Уже известно, что генетическая система, основанная на гормоне окситоцин, регулирует степень внутригруппового доверия. Это один из способов, при помощи которого естественный отбор может усиливать племенное поведение или ослаблять его.



Человеческие общественные структуры меняются настолько медленно и с таким трудом, что можно подумать, будто эволюционное влияние в них напрочь отсутствует. Современный человек жил 185 000 лет как охотник и собиратель, прежде чем обосновался и осел в составе постоянных общин. Возвести крышу над головой и иметь больше, чем можно унести на себе — это казалось вполне очевидным и само собой разумеющимся шагом. То, что на это ушло так много времени, говорит о необходимости генетических изменений в социальном поведении человека и о том, что они возникали на протяжении жизни многих поколений.



Похоже, что племенной строй — это принимаемый по умолчанию способ политической самоорганизации человека. Он может быть очень эффективным, ведь самая крупная в мире сухопутная империя монголов имела племенную организацию. Но от трайбализма трудно уйти, а это опять же указывает на то, что в данном случае могут понадобиться постепенные перемены эволюционного характера.



Различные расы развиваются по сути дела параллельными путями, но поскольку они делают это самостоятельно, неудивительно, что два этих важнейших перехода в своей социальной организации они осуществили в разное время. Кавказская раса первой создала оседлые общины, сделав это примерно 15 000 лет назад. За ней последовали восточные азиаты и африканцы. Китай, создавший первое в мире современное государство, отказался от племенного строя две тысячи лет назад. Европа сделала это всего тысячу лет назад, а население Ближнего Востока и Африки до сих пор переживает родовые муки этого процесса.



Два конкретных тематических исследования предоставляют нам новые доказательства того, что эволюция причастна к формированию общественного поведения человека в недавнем прошлом. Первое посвящено промышленной революции, а второе познавательным достижениям евреев.



Поведенческие изменения, стоящие за промышленной революцией



По своей сути промышленная революция была квантовым скачком в производительности общества. До этого времени все, кроме знати, жили на грани голода. Такое существование на уровне прожиточного минимума было характерной чертой аграрных экономик, причем с того самого времени, когда было изобретено сельское хозяйство.



Причиной такой экономической стагнации был не дефицит изобретательности. У Англии в начале 18-го века были парусные корабли, огнестрельное оружие, печатные машины и прочая техника, о которой охотники и собиратели не могли даже и мечтать. Но эта техника не улучшала материальное благосостояние обычного человека. Причиной тому была аграрная экономика, которую называли мальтузианской ловушкой по имени священника Томаса Мальтуса. В своем написанном в 1798 году «Опыте о законе народонаселения» Мальтус отмечал, что всякий раз, когда производительность повышается, и еда появляется в изобилии, все больше младенцев начинает доживать до зрелого возраста, пополняя армию голодных ртов, которая съедает все излишки. И в течение жизни одного поколения все возвращаются к жизни впроголодь.



Это довольно странно, но Мальтус написал свое сочинение в тот самый момент, когда Англия, а вскоре после нее и другие европейские страны были готовы вот-вот выбраться из его мальтузианской ловушки. Это произошло благодаря существенному повышению эффективности производства, когда дополнительная рабочая сила увеличивала доходы, а не сдерживала их.



Данное событие, известное как промышленная революция, является выдающимся моментом в экономической истории. Однако историки экономики говорят, что между ними нет согласия в вопросе о том, как его объяснить. «Значительная часть современных общественных наук появилась в конце 19-го и в 20-м веке благодаря попыткам европейцев понять, что делает уникальным путь экономического развития Западной Европы. Однако эти попытки не привели к единому мнению», — пишет историк Кеннет Померанц (Kenneth Pomeranz). Некоторые специалисты утверждают, что реальной движущей силой является демография: европейцы выбрались из мальтузианской ловушки благодаря тому, что ограничивали рождаемость благодаря таким методам как поздний брак. Другие объясняют это базисными изменениями, такими как зачатки современной английской демократии, гарантии имущественных прав, развитие конкурентных рынков, а также появление патентов, которые стимулировали изобретательскую деятельность. Однако многие указывают на появление новых знаний, начиная с эпохи просвещения 17-го и 18-го веков, а также на доступность капитала.



Такое изобилие объяснений и то обстоятельство, что ни одно из них не удовлетворяет в полной мере всех экспертов, указывает на необходимость совершенно нового типа обоснований. Историк экономики Грегори Кларк (Gregory Clark) предложил свое толкование, отважившись взглянуть на весьма правдоподобную, но неизученную возможность: что производительность повышается из-за изменений качеств человека.



Своим предположением Кларк бросил вызов традиционным представлениям, потому что экономисты повсюду смотрят на людей как на идентичные и взаимозаменяемые блоки общей структуры. Некоторые экономисты заявили о неправдоподобности такой точки зрения и начали задавать вопросы о том, может ли природа примитивных человеческих блоков, которые производят и потребляют все товары и услуги экономики, иметь какое-то влияние на показатели ее производительности. Они обсуждают человеческие качества, но под ними обычно подразумевают лишь образование и подготовку. Другие ученые полагают, что различия в экономических показателях между странами могут объясняться культурой. Но при этом они не уточняют, какие именно аспекты культуры имеют в виду. Никто пока не осмелился сказать, что культура может включать эволюционные изменения в поведении. Но никто и не исключает напрямую такую возможность.



Чтобы в полной мере оценить подоплеку идеи Кларка, нам придется вернуться к Мальтусу. Его «Опыт о законе народонаселения» произвел огромное впечатление на Чарльза Дарвина. Именно у Мальтуса Дарвин взял принцип естественного отбора, сделав его центральным механизмом в своей теории эволюции. Дарвин понял: если люди живут на грани голода, едва сводя концы с концами, то любое, даже малейшее преимущество может оказаться решающим. И обладатель такого преимущества обязательно передаст его по наследству своим детям. Эти дети и их потомство станут процветать, в то время как остальные люди будут гибнуть.



«В октябре 1838 года, то есть спустя пятнадцать месяцев после того, как я приступил к своему систематическому исследованию, я случайно, ради развлечения прочитал книгу Мальтуса „О народонаселении“ и так как благодаря продолжительным наблюдениям над образом жизни животных и растений я был хорошо подготовлен к тому, чтобы оценить [значение] повсеместно происходящей борьбы за существование, меня сразу поразила мысль, что при таких условиях благоприятные изменения должны иметь тенденцию сохраняться, а неблагоприятные — уничтожаться. Результатом этого и должно быть образование новых видов. Теперь, наконец, я обладал теорией, при помощи которой можно было работать».



Учитывая верность теории Дарвина, нет причин сомневаться в том, что естественный отбор действует среди того самого английского населения, которое предоставило доказательства его существования. Вопрос в том, какие именно черты при этом отбираются.



Четыре ключевых особенности



Кларк указывает на четыре поведенческие особенности населения Англии, которые претерпевали устойчивые изменения в период с 1200 по 1800 годы, а также описывает весьма правдоподобный механизм таких изменений. К ним он относит межличностное насилие, грамотность, склонность к сбережению и экономии, а также трудолюбие.



Показатели по количеству убийств у мужчин, например, уменьшились с 0,3 на тысячу человек в 1200 году до 0,1 на тысячу человек в 1600 году. А в 1800-м они снизились еще примерно в десять раз. Даже в начале этого периода уровень насилия над людьми был значительно ниже, чем в современном обществе охотников и собирателей. В Парагвае у аборигенов аче показатель убийств составляет 15 на тысячу мужчин.



Все это время рабочий день неизменно увеличивался, а процентные ставки снижались. Когда вычитается инфляция и риск, процентные ставки отражают ту компенсацию в виде немедленного вознаграждения, которую человек требует отсрочить путем переноса потребления благ с текущего момента на более поздний срок. Экономисты называют это временным предпочтением, а психологи отсроченным вознаграждением. Дети, которым отсроченное вознаграждение в целом не по душе, имеют высокие показатели временного предпочтения. В своем хорошо известном эксперименте отсроченного вознаграждения с зефиром психолог Уолтер Мишел (Walter Mischel) проверял детей на их предпочтения. Он предлагал им один зефир немедленно или два через пятнадцать минут. Оказалось, что простое детское решение имело далеко идущие последствия: дети, не поддавшиеся искушению, лучше учились в школе и в целом были более успешны в обществе во взрослой жизни. У детей очень высокие показатели временного предпочтения, но по мере взросления, когда они развивают в себе свойства самоконтроля, эти показатели снижаются. У американских детей шестилетнего возраста, например, показатель временного предпочтения составляет около трех процентов в день или 150 процентов за месяц. Это то дополнительное вознаграждение, которое им надо предлагать, чтобы они отказались от незамедлительного удовольствия. У охотников и собирателей показатели временного предпочтения тоже высокие.



Процентные ставки, отражающие временные предпочтения общества, тоже были очень высоки. С самых ранних времен нашей истории и до 1400 года н.э. (за этот период имеются данные) во всех обществах они составляли около 10 процентов. Затем начался период устойчивого снижения процентных ставок, которые к 1850 году составляли уже менее трех процентов. Как утверждает Кларк, поскольку инфляции и других факторов воздействия на ставки в то время практически не было, их снижение указывает на то, что люди становились менее импульсивными, более терпеливыми, более готовыми откладывать деньги впрок.



Эти поведенческие перемены в Англии в период с 1200 по 1800 год имели важнейшее экономическое значение. Они постепенно превращали жестокое и недисциплинированное крестьянское население в эффективную и высокопроизводительную рабочую силу. Каждый день приходить на работу вовремя и без опозданий, а также заниматься однообразным и монотонным трудом по восемь часов и более — это отнюдь не естественная манера поведения человека. Охотники и собиратели не стали бы заниматься этим делом по доброй воле, однако аграрное общество изначально требовало дисциплины при работе в поле, когда сеять и собирать урожай необходимо в нужное время. Видимо, такое качество как самодисциплина у сельского населения Англии развивалось постепенно на протяжении многих веков до 1200 года. А этот момент времени просто был зафиксирован документально.



Кларк открыл генетический механизм, посредством которого мальтузианская экономика могла породить такие изменения у населения Англии. У богатых людей выживало больше детей, чем у бедных. Исследуя завещания, написанные в период с 1585 по 1638 год, он обнаружил, что у завещателя, оставлявшего своим наследникам девять и менее фунтов стерлингов, в среднем было два ребенка, а то и меньше. Количество наследников стабильно росло с увеличением богатства. Так, у самых богатых мужчин, оставлявших после себя наследство на 1000 фунтов и свыше того, было четверо и более детей.



С 1200 по 1760 год население Англии было весьма устойчивым, и его численность мало менялась. Это означало, что если у богатых рождалось больше детей, чем у бедных, им приходилось опускаться вниз по социальной лестнице, поскольку в целом таких детей было слишком много, чтобы всем оставаться в высшем классе.



Такое социальное понижение имело далеко идущие генетические последствия. Эти дети наследовали те черты характера, благодаря которым их родители стали богатыми. Ценности верхушки среднего класса, такие как отказ от насилия, грамотность, бережливость и настойчивость, теперь передавались более низкому экономическому классу, распространяясь по всему обществу. Поколение за поколением они со временем становились ценностями всего общества в целом. Этим и объясняется устойчивое снижение насилия и повышение грамотности у английского населения, отмеченное Кларком. Более того, эти черты появлялись постепенно, на протяжении нескольких столетий, а такие временные рамки более типичны для эволюционных изменений, нежели для культурных.



В более широком смысле такие перемены в поведении были лишь частью многих изменений, произошедших в английском обществе, которое приспосабливалось к рыночной экономике. Рынкам нужны цены и символы, они вознаграждают человека за умение считать, читать и писать, а также за его способность мыслить символами. «Характеристики населения менялись на всем протяжении дарвиновского отбора, — пишет Кларк. — Англия оказалась в авангарде таких изменений благодаря своей длительной мирной истории, начавшейся самое позднее в 1200 году, а возможно, еще раньше. Культура среднего класса распространилась на все общество через биологические механизмы».



Специалисты по истории экономики обычно считают промышленную революцию довольно неожиданным и внезапным явлением, и видят свою задачу в том, чтобы раскрыть исторические условия, которые предшествовали и вызвали эти глубочайшие преобразования в экономической жизни. Но у важных событий скорее всего есть важные причины. Причиной промышленной революции стали не события предшествовавшего ей столетия, а изменения экономических привычек и поведения человека, которые медленно происходили в аграрных обществах на протяжении предыдущих 10 000 лет.



Конечно, этим объясняется и то, почему опыт и практику промышленной революции с такой легкостью и готовностью переняли другие европейские государства, Соединенные Штаты Америки и Восточная Азия. Ведь население всех этих стран жило в аграрных экономиках и эволюционировало в течение тысячелетий при тех же самых жестких ограничениях мальтузианского режима. Ни один ресурс, ни одно основополагающее изменение, которые чаще всего считают причинами промышленной революции, не могли проявиться в этих странах со всей эффективностью в 1760-х годах. И не проявились.



Таким образом, без ответа остаются вопросы о том, почему промышленную революцию надо считать внезапной, и почему она сначала произошла в Англии, а не в какой-то другой стране, где для нее созрели все необходимые условия. Кларк дает ответы на эти вопросы, объясняя это резким ростом населения Англии, которое в период с 1770 по 1860 годы увеличилось втрое. Это было тревожное предзнаменование, заставившее Мальтуса написать свой «Опыт о законе народонаселения».



Но вопреки мрачным предсказаниям Мальтуса о массовой гибели населения от пороков и голода, что было бы верно на любом более раннем этапе человеческой истории, на сей раз доходы у людей выросли, и экономика впервые выбралась из мальтузианской ловушки. Кларк сухо замечает, что английские рабочие ускорили этот рывок своим упорным трудом как в цеху, так и в постели.



Своими данными Кларк убедительно доказывает, что население Англии генетически отреагировало на суровые испытания мальтузианского режима, и что изменения в его общественном поведении в период с 1200 по 1800 год формировались под воздействием естественного отбора. Безусловно, бремя доказательства ложится теперь на тех, кто станет утверждать, что население Англии каким-то чудесным образом было освобождено от влияния тех самых сил естественного отбора, о существовании которых говорил Дарвин.



Объясняя коэффициент умственного развития евреев-ашкенази



Второй пример новейшей человеческой эволюции преподносят нам европейские евреи, особенно ашкенази из северной и центральной Европы. В пропорции к численности своего населения евреи внесли несоразмерно большой вклад в западную цивилизацию. Это просто измерить количеством Нобелевских премий. Евреи составляют всего 0,2 процента от населения мира, однако они получили 14 процентов Нобелевских премий в первой половине 20-го века, 29 процентов во второй и на сегодня 32 процента в 21-м веке. Здесь есть нечто такое, что требует разъяснений. Если успехи евреев носят чисто культурный характер (стращающие детей матери или усердие в учебе), то другие народы могли бы добиться таких же успехов, просто копируя их культурные обычаи и привычки. Поэтому было бы разумно подумать вот о чем: а может, генетическое давление на евреев в их особой истории способствовало развитию познавательных навыков и умений этого народа?



О таком давлении в своей книге «Немногие избранные: как образование определило ход еврейской истории с семидесятого по тысяча четыреста девяносто второй год» (The Chosen Few: How Education Shaped Jewish History, 70-1492) пишут историки экономики Маристелла Боттичини (Maristella Botticini) и Цви Экштайн (Zvi Eckstein). В 63 или 65 году нашей эры верховный вероучитель Джошуа бен Гамла (Joshua ben Gamla) издал и ввел в действие указ о том, что каждый отец-еврей должен отправить своих сыновей в школу, чтобы они могли читать и понимать еврейский закон. Евреи в то время жили в основном за счет сельского хозяйства, как и все остальные, а образование было дорого и не приносило особой практической пользы. Многие евреи отказывались от иудаизма, переходя в новую и менее строгую веру, ныне известную как христианство.



Боттичини и Экштайн ничего не говорят о генетике, но совершенно очевидно, что если менее способные к усвоению грамоты евреи поколение за поколением переходили в христианство, то грамотность и соответствующие способности в среднем вырастали у тех, кто оставался иудеем.



Когда в средневековой Европе начала развиваться торговля, еврейская община оказалась идеально приспособленной к тому, чтобы стать европейскими торговцами и ростовщиками. В мире, где большинство людей были неграмотны, евреи могли читать контракты, вести бухгалтерию, оценивать залоги и осуществлять коммерческие расчеты. Они сформировали естественную торговую сеть через своих единоверцев в других городах, и у них были суды раввинов для урегулирования споров. Евреи занялись ростовщичеством не из-за того, что были вынуждены это делать, как полагают некоторые историки, а потому что они сами выбрали это занятие, говорят Боттичини и Экштайн. Это было рискованное, но очень доходное занятие. Чем больше преуспевали способные евреи, тем больше самые богатые из них могли прокормить выживших детей — как и остальные нации до 19-го века.



Когда евреи освоились в своей требующей больших знаний нише, их способности развились до такой степени, что коэффициент умственного развития у евреев-ашкенази составляет в среднем от 110 до 115. Это самый высокий показатель среди всех известных этнических групп. Генетики Генри Харпендинг (Henry Harpending) и Грегори Кокран (Gregory Cochran) посчитали, что при условии высокой степени наследуемости интеллекта коэффициент умственного развития у ашкенази увеличился на 15 пунктов всего за пять столетий. Первые евреи-ашкенази появились в Европе около 900 года н.э., и скорее всего, их умственные способности начали развиваться гораздо раньше.



Если развитые умственные способности у ашкенази имеют генетическую основу, то это явление интересно само по себе, а также в качестве примера того, как естественный отбор повлиял на население в недавнем прошлом.



Адаптационная реакция на различные общества



Руку эволюции можно заметить в крупных преобразованиях структуры человеческого общества и в двух вышеописанных случаях. Конечно, все это гипотезы, и влияние генов пока еще ждет своего доказательства. Если значительные эволюционные изменения могут происходить в такие короткие исторические сроки, то эволюционные составляющие могут присутствовать и в других крупных исторических событиях. Один из возможных вариантов — это развитие и усиление Запада, вызванное из ряда вон выходящей экспансией европейских обществ, как в области знаний, так и в сфере географического влияния. Запад быстро обогнал две другие крупные силы средних веков, которые были на подъеме вплоть до 16-го века н.э., такие как Китай и исламский мир.



В своей книге «Богатство и бедность наций» (The Wealth and Poverty of Nations) историк экономики Дэвид Ландес (David Landes) исследует всевозможные факторы в попытке найти объяснение усилению Запада и застою Китая. По сути дела, он приходит к выводу о том, что ответ заключается в характере народа. Ландес называет решающим фактором культуру, но при этом дает ей такое определение, которое подразумевает понятие расы.



«Если история экономического развития чему-то нас научила, то это тому, что культура имеет решающее значение, — пишет он. — Свидетельством тому является предприимчивость эмигрантских меньшинств — китайцев в Восточной и Юго-Восточной Азии, индийцев на востоке Африки, ливанцев в западной части Африки, евреев и кальвинистов почти во всей Европе, и так далее. Однако культура в узком смысле внутренних ценностей и взглядов, служащая направляющим ориентиром для населения, пугает ученых. В этом есть дьявольский душок расизма и наследственности, впечатление непреложности и неизменности».



Есть в этом дьявольский душок или нет, но как считает Ландес, именно культура каждой расы формирует разницу в экономическом развитии. Собранные Кларком данные о снижении насилия и увеличении грамотности с 1200 по 1800 годы дают нам некоторые свидетельства того, что в культуре и общественных институтах присутствует социальный компонент.



Хотя по населению Китая соответствующие данные отсутствуют, китайское общество имело свои отличительные особенности как минимум 2000 лет. Мощная тяга к выживанию должна была приспособить китайцев к их обществу точно так же, как европейцы приспособились к своему.



Может, китайцы несут в себе гены приверженности традициям и авторитарной власти? Может, у европейцев есть такие аллельные гены, которые формируют у них предрасположенность к свободному обществу и власти закона? Вряд ли это так. Но наверняка существует некий генетический компонент, формирующий склонность к соблюдению правил общества и к наказанию тех, кто эти правила нарушает. Если бы у европейцев было немного меньше склонности наказывать нарушителей, а у китайцев чуть больше, этим можно было бы объяснить то, почему европейские общества терпимее относятся к инакомыслию и новшествам, а китайское общество такой толерантности не проявляет. Гены, управляющие стремлением соблюдать правила и наказывать нарушителей, пока не выявлены, а поэтому мы не знаем, различаются ли они у европейцев и китайцев таким образом, о котором мы только что говорили. У природы много кнопок и клавиш для настройки интенсивности общественного поведения у разных народов и много разных путей для поиска одного и того же решения.



На протяжении большей части задокументированной истории китайская цивилизация превосходила остальные, а поэтому разумно будет предположить, что превосходство китайских институтов зиждется на сплаве культуры и унаследованного общественного поведения.



Усиление Запада тоже вряд ли могло быть просто какой-то культурной случайностью. По мере того, как европейское население приспосабливалось к географическим и военным условиям своего конкретного ареала, оно создавало общества, которые оказывались более новаторскими, прогрессивными и продуктивными, чем другие, по крайней мере, в своих обстоятельствах.



Конечно, это ни в коей мере не означает, что европейцы стоят выше остальных. С точки зрения эволюции это в любом случае бессмысленная идея. Точно так же бессмысленно говорить о том, что китайцы в эпоху своего расцвета превосходили остальных. Китайское авторитарное общество может когда-нибудь снова оказаться более успешным, особенно в условиях серьезных экологических нагрузок.



Цивилизации могут усиливаться и ослабевать, но эволюция никогда не останавливается. Вот почему генетики могут сыграть определенную роль вместе с могущественными силами культуры в формировании характера человеческого общества. История и эволюция — это не отдельные процессы, и эволюция человека не остановилась на приличном расстоянии от точки начала истории. Чем дольше мы вглядываемся в геном человека, тем больше нам кажется, что два эти процесса изящно переплетаются между собой.



Николас Уэйд бывший научный редактор New York Times. Данная статья — сокращенная версия его новой книги «Неспокойное наследие» (A Troublesome Inheritance).

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.