Продолжение. Часть 1 читайте здесь

«Три мира» XXI века

Тенденции, наметившиеся в экономике в конце 1980-х и начале 1990-х годов, не стали устойчивыми — точнее, появились контртенденции, которые в итоге оказались более значимыми. В результате возникла новая глобальная конфигурация сосуществования и конкуренции «трех миров».

На одном «полюсе» в этом новом порядке находятся «забежавшие вперед» постиндустриальные страны: их характерными чертами являются низкая доля обрабатывающей промышленности, гипертрофированно разросшийся финансовый сектор, дефицитный бюджет и отрицательное сальдо внешней торговли. Данные страны (прежде всего США и Великобритания) выступают средоточием огромного интеллектуального потенциала, остаются явными лидерами в сфере образования и несомненно обладают большим потенциалом развития. На этот «деиндустриализировавшийся» мир приходится почти $20 триллионов из оцениваемого в $76 триллионов глобального валового продукта, половина зарегистрированной интеллектуальной собственности, идеально выстроенная инфраструктура глобальных финансов и 240 из 500 крупнейших корпораций, по последней версии рейтинга FT-500, оцениваемые рыночными игроками в $16,5 триллиона. Сегодня эта часть мира испытывает явный дискомфорт, порожденный своим статусом, и начинает менять прежний курс, опять-таки создавая новые технологии, которые позволяют насытить экономику ресурсами (добыча газа в 2006-2014 годах. выросла в США на 25%, а нефти — более чем на 50%) и спровоцировать возврат индустриального потенциала на свою территорию.

На противоположном «полюсе» сосредоточились страны, поднятые из небытия «приливной волной» сырьевых цен. Среди них — Россия, Саудовская Аравия, Иран, Казахстан, Венесуэла, Нигерия, Ангола, Туркмения, и некоторые другие. У них всех сырьевой сектор обеспечивает более 75% экспорта и не менее 50% бюджетных доходов; бюрократия выступает доминирующей группой и определяет авторитарный стиль власти; зависимость от импорта технологических товаров и поступления западных инвестиций непреодолима. На эту часть мира приходится около $5 триллионов совокупного валового продукта, маргинальная доля интеллектуальной собственности и лишь 11 из 500 крупнейших компаний с общей оценкой в $0,6–0,7 триллиона, хотя стоит заметить, что многие корпорации в этих странах принадлежат государству и рыночной оценки не имеют. Здесь нет глобальных финансовых центров, а валюты не являются свободно конвертируемыми. Элиты ощущают себя баловнями судьбы, проповедуют крайне нерациональные модели потребления и поигрывают в военные игрушки.

И наконец, в центре нового мира находятся «восставшие из пепла» старые индустриальные страны (Германия и Япония) и новые центры индустриализма (Корея, Китай, Бразилия, Тайвань, Малайзия, Мексика, Польша и страны Восточной Европы). Эта категория стран не выглядит единой, но их сближает высокая доля обрабатывающей промышленности в ВВП (от 23 до 45%), устойчиво положительное сальдо торговли промышленными товарами и развитые внутренние рынки. Эта группа доминирует на мировой арене с совокупным валовым продуктом в $28 триллионов и высокими темпами его роста; для ее членов характерен разумный уровень капитализации рынков (тут сосредоточено всего 99 крупнейших компаний, стоящих $5,4–5,5 триллиона), а валюты этих государств могут в будущем стать основой для новой глобальной финансовой системы. В то же время история и политические системы этих стран настолько отличны друг от друга, что рассматривать индустриальный центр мира как нечто единое совершенно не приходится.

«Геоэкономика» неоиндустриальной эпохи

Не боясь ошибиться, можно утверждать, что именно ренессанс нового индустриализма стал самой важной характерной чертой начала XXI века. Я не говорю о том, что глобальный центр экономической активности сместился в азиатскую часть Тихоокеанского бассейна, где этот ренессанс и начался. В последнее время Соединенные Штаты во многом делают ставку на реиндустриализацию, ради чего идут на развитие сырьевого сектора и инвестируют в технологии, позволяющие максимально понижать стоимость энергоресурсов. В Европе, где еще десять-пятнадцать лет назад все крупные участники ЕС подчеркивали равенство друг друга, индустриальная Германия быстро (и, видимо, надолго) заняла доминирующую позицию. «Глобальная игра» завязывается не столько вокруг «виртуальной», сколько вокруг вполне осязаемой «реальной» высокотехнологичной экономики.

Россия в такой ситуации может оказаться, увы, главным проигравшим.

С одной стороны, спрос на энергоресурсы в мире может существенно переформатироваться. Если стратегия развития американской экономики так или иначе ориентирована на реиндустриализацию, то сланцевый бум не закончится. Напротив, он будет только нарастать, а цены продолжат свое движение вниз. Релокация части индустриального производства в США и Восточную Европу будет означать его перевод из менее энергоэффективной части мира в более энергоэффективную — и, значит, продолжение снижения спроса на нефть. Добывающие страны ответят ростом предложения, как это сделала Саудовская Аравия прошлой осенью, запустив снижение цен. Россия, в отличие от большинства нефтедобывающих стран, содержит за счет нефти и газа намного больше жителей, чем монархии Персидского залива, и удар по нам окажется более болезненным. Кроме того, те же саудиты давно стали мировыми лидерами по выпуску многих видов химической продукции и синтетических материалов; Дубай превратился в финансовый центр и транспортный узел, и только наша нефтяная специализация так и не изменилась. В условиях, когда судьбы мира будут решать старые и новые индустриальные страны, Россия (а также Нигерия, Венесуэла и ряд других стран) может столкнуться с самыми серьезными вызовами.

С другой стороны, и это тоже немаловажно, Россия оказывается в крайне непростой (а попросту невыгодной) геополитической ситуации. Все центры индустриального роста являются самыми крупными экономиками в своих регионах. В Азии Китай выступает неоспоримым лидером: ВВП соседних стран (Южной Кореи, Тайваня, Малайзии, Таиланда, Сингапура, трех государств Индокитая, Индонезии и Филиппин), исчисленный по паритету покупательной способности, составляет лишь 54% от китайского. В западном полушарии мы видим нечто похожее: на естественный гегемон, Бразилию, приходится 50% ВВП Южной Америки и 53% ее населения. На протяжении последних тридцати лет Бразилия демонстрирует впечатляющий прогресс: она стала третьим в мире производителем пассажирских самолетов и шестым — автомобилей; при этом доля расходов на НИОКР превысила 1,5% ВВП. Про Соединенные Штаты и роль их экономики в Северной Америке можно и не вспоминать. Россия, в отличие от всех поименованных стран, оказывается «зажатой» между двумя крупными центрами индустриализации — Центральной Европой и Китаем. Совершенно очевидно, что оба этих региона не воспринимают нас иначе, чем в качестве рынка для сбыта собственной продукции: даже под рассказы о «взаимовыгодной торговле» импорт из КНР в Россию с 2000 по 2014 год вырос в 57 (!) раз, а промышленные товары из российского экспорта почти полностью исчезли. В будущем ситуация может только ухудшаться: «энергетическое сотрудничество» с Европой и КНР лишит нас шансов на собственную модель индустриализации. Как результат, сфера исторического влияния России будет распадаться: западные республики бывшего СССР уже захотели или скоро захотят стать новыми Польшей и Чехией, а центральноазиатские соседи — превратиться в очередной Синьцзян.

* * *

Индустриальный ренессанс 2000-х годов мог рассматриваться как нечто, что формировало новые центры силы, казавшиеся оппонентами гегемонии Америки; он толкал вверх нефтяные цены, создавая у российского руководства ощущение могущества и влияния. Этот тренд сохранялся до кризиса 2008–2009 годов, после чего, судя по всему, переосмысление роли индустриального сектора наступило и в странах, ранее переоценивавших значение информационных технологий. Включившись в новую индустриальную гонку, эти экономики будут в ближайшие десятилетия экономить не на рабочей силе (чего они не могут сделать в принципе), а на ресурсах.

У любого, кто наблюдал за технологическим прогрессом западного мира в последние десятилетия, не возникнет сомнения в том, что рано или поздно поставленная цель будет достигнута. Основным вопросом ближайших десятилетий окажется вопрос о том, что быстрее вернет главных игроков в состояние баланса: быстрый рост доходов и зарплат в «новых индустриальных странах» или быстрое сокращение материало- и энергоемкости — в «старых». Однако, скорее всего, так или иначе, мы увидим новую волну соперничества между индустриальными странами, а не то «разделение труда» между информационными и промышленными экономиками, которым характеризовался рубеж XX и XXI веков.

Вывод, однако, остается достаточно понятным. Россия не готова к участию в новой хозяйственной гонке. В условиях, когда на двух полюсах противостояния находились индустриальные и постиндустриальные страны, характер промышленного роста подталкивал спрос на ресурсы, но сейчас это может измениться. В условиях, когда борьба шла между двумя разными системами, третьей всегда могло найтись в ней место, но в новых условиях сырьевые экономики окажутся не «вашими» и не «нашими», а просто чуждыми для всех. В условиях, когда реиндустриализация Запада станет на повестку дня, новые отрасли потребуют триллионы долларов, и капиталовложения в непонятную Россию при любой их доходности не перевесят для западных предпринимателей интерес к собственным экономикам.

Подводя итог, можно сказать: внимательный анализ произошедшего в мировой экономике в последние десятилетия позволяет говорить о переходе, пришедшемся на конец ХХ и начало XXI века, — о переходе от традиционного индустриального производства к высокотехнологичному и индивидуализированному, но тоже индустриальному хозяйству. «Пузырь» постиндустриальных ожиданий вызвал мощные пространственные сдвиги в мировом хозяйстве, которые обусловили резкий рост потребления ресурсов и перераспределение богатства между различными центрами. Но сейчас этот переход завершается, и система обретает новые контуры. В которых, вполне вероятно, «нефтяной» и неинновационной России не останется того места, о котором стоило бы мечтать.