Такое равновесие в условиях информационной блокады и идеологического прессинга можно считать большим и даже удивительным успехом. В 2012 году требования митингующих также в целом одобряли около 40%, а негативное к ним отношение выражали примерно 45%. Но тогда ситуация в СМИ была гораздо мягче, чем сейчас, — не было такого уровня пропагандистской агрессии. Поэтому нынешний результат можно рассматривать как почти сенсационный: акции вызвали массовое (хотя и пассивное) сочувствие в национальном масштабе. Это можно утверждать вполне ответственно, и такой «прорыв к обывателю» дорогого стоит.

Разрыв шаблона

О протестах 26 марта написано уже много. Энтузиасты и скептики выложили свои аргументы. Первые утверждают, что на улицы вышло новое поколение, не страшащееся несанкционированных акций и «стилистически» недоступное нынешней пропаганде, чуждое ее реставрационных, квазисоветских повесток и языка. Заложен принципиально новый конфликт — поколенческий.

В поддержку скептиков, наоборот, можно заметить, что по абсолютным масштабам протесты 26 марта не превысили прежние (в пределе 100 тыс. человек). Они имеют тот же формат фана и воскресного экшена, что и протесты 2011–2012 годов, характеризуются тем же отсутствием программы даже в техническом смысле: протестующие не выдвигают и не формулируют требований, вокруг которых могла бы разворачиваться стратегия дальнейших действий. Кампания Навального вообще пока развивается скорее в стилистике фан-клуба, чем политического движения. Это позволяет привлечь к ней новые когорты, но затрудняет коммуникацию со старыми и закрепление достигнутых результатов, их политическую капитализацию. Наконец, и общий вопрос, является ли политизация молодежи вспышкой или фундаментальным трендом, также пока остается открытым.

Несмотря на все эти аргументы, безусловно состоявшейся акция 26 марта выглядит в другом смысле. Она стала своего рода разрывом шаблона и кардинальным вызовом президентской кампании Путина.

Действительно, целых пять лет президент потратил на то, чтобы «разобраться» с протестами 2011–2012 годов. Взятие Крыма, две войны, международные санкции и изоляция на международной арене, репрессии против активистов оппозиции и (даже, пожалуй, более широкие) в элитах. Все это должно было подвести Путина к новому сроку в роли полного хозяина положения и позволить переформатироваться на предстоящих выборах из «душителя свобод» в «отца нации», подготавливающего свой уход и выстраивающего устойчивую коалицию из силовиков, частно-государственной олигархии и технократов-модернизаторов. Протесты 26 марта возвращают его практически в начальную точку. Опять вместо «крымнаш» — «путинвор», речевки, кроссовки, Instagram. И значит, опять надо ограничивать, запрещать, подкупать, пугать, совершать резкие и рискованные политические виражи, от которых общество и элиты уже и так достаточно устали.

Путин против Путина

Если сформулировать шире, протесты 26 марта продемонстрировали ограниченность и хрупкость достигнутой авторитарной консолидации, ее частичную (по крайней мере) сфальсифицированность в публичной сфере, медиа и данных соцопросов. В 2011 году митинги не запрещались, пропагандистская машина не была мобилизована, а рейтинг Путина составлял завышенные, но на что-то похожие 62%. Теперь митинги запрещены, телевизор дымится от пропаганды, у Путина 82% — а народ снова на улицах. Тогда в чем вообще смысл этих пяти лет и этих 82%?

Вполне инсталлировать в России «среднеазиатскую модель» не удалось. 26 марта продемонстрировало, что за витриной авторитарного единства просматриваются контуры значительных протестных групп, сохраняющих или набирающих способность к мобилизации. Они не ощущают магию пропутинского сверхбольшинства, как это свойственно политически более ангажированным старым когортам. А свежие данные Левада-центра к тому же говорят о том, что эти группы так и не удалось надежно «изолировать» от основного электората, если 40% опрошенных их действия в целом одобряют. Нехитрая арифметика показывает, что часть «одобряющих» Путина в то же время одобряют участников акций против коррупции.

При этом равенство одобряющих и не одобряющих протесты граждан достигается за счет более консервативного села и малого города, а в среднем и крупном городе число одобряющих превышает число неодобряющих — примерно 42 против 37%. (Это можно пока высказать лишь как гипотезу, но некоторые данные указывают, что наряду с продолжающейся политизацией большого города начался и процесс политизации среднего города, от 100 тыс. до 500 тыс.)

Для того чтобы создать новые угрозы для режима и открыть окно возможностей для формирования действительно широкой оппозиционной коалиции Навальному, нужно будет перейти на новый уровень численности — вывести на улицы хотя бы полмиллиона или миллион человек. Сегодня это, в принципе, не кажется невероятным. Пока же достигнутый результат — неизбежное переформатирование президентской кампании Путина.

Вновь идти на выборы на 18-м году правления непросто. Красиво избраться в такой ситуации практически нереально. А красиво избраться на фоне долгосрочной стагнации и вовсе невозможно. По самым оптимистичным оценкам, ВВП России по итогам 2017 года превысит ВВП 2008 года всего на 4–5% — какой контраст к лозунгу первого путинского срока «удвоения ВВП за десять лет»!

Протесты 26 марта и реакция на них в массовых опросах показали, что переход к легитимности восточноазиатского типа (модернизационный авторитаризм) для Путина невозможен. Вероятны скорее ближневосточные сценарии: полицейско-олигархический режим, бесконечно борющийся с казалось бы слабой внутренней оппозицией в городском среднем классе и элитах на фоне усиливающейся эрозии правящей коалиции и бюрократических механизмов.

В общем, выборы 2018 года будут стоить России дорого. 20 лет несменяемого правления — это всегда очень дорого для экономики и социума.