+ T -

Поделиться:





Первая часть вот здесь. Поэтому сразу, уважаемые читатели, без всякого введения переходим к делу. Сегодня поговорим о промышленности и немного о политике. Ни в том, ни в том я не специалист, поэтому максимально зеркалю. Как и сказано в заголовке, голоса и картинки.

Это металлургический завод — абсолютная психологическая и ландшафтная доминанта города Алчевска. Полное название «ПАО (публичное акционерное общество) "Алчевский металлургический комбинат"». Буквы ИСД, написанные на фасаде, означают «Индустриальный союз Донбасса». Ментально, для знающих историю России, ИСД — это некоторый аналог «Викжеля» времен начала советской власти.

Завод — сущность огромная, мощнейшая, во времена Украины хорошо переоборудованная, на данный момент, по утверждению сотрудников, самым передовым образом снаряженное металлургическое предприятие на территории бывшего СССР.

Первый же взгляд вызывает в памяти фильм «Весна на заречной улице»: «...Мне ни на что не променять ту заводску-у-ую проходную, что в люди вы-ывела меня-аа...»

Менять не на что. Предприятие такого уровня однозначно является градообразующим.

И оно — стоит.

Вы думаете: ну что ж, все понятно — война, разруха, люди разбежались, завод встал еще в 2014-м? Ничего подобного.

Никаких военных действий в Алчевске не было (как вы думаете почему?). И комбинат, не без сложностей, но работал. Встал полгода назад. Потому что где-то на железнодорожных путях (комбинат не может работать без угля и не может не вывозить сырье) сидят какие-то люди, к которым никто не признается. Даже украинское правительство: «Мы их туда не сажали, но и прогнать не можем (не хотим)». Смешно? Жителям Алчевска, разумеется, не до смеха.

Так сложилось, что я очень люблю промышленную архитектуру. Много лет назад мне довелось видеть работающий мартен — это одно из самых сильных впечатлений моего детства. Помню, что мне было страшно и одновременно я гордилась мощью человеческого разума. Еще два таких впечатления (всего три) — Днепрогэс (это мне было уже лет 25) и полный тренировочный макет Международной Космической Станции (это недавно). Можем ведь, если захотим! Так какого же черта?..

Красные трубы на заднем плане — это как раз старый мартен. Он давно остановлен (мартены — вчерашний день, теперь конвертеры), уже крыша проваливается, его надо разбирать.

Иду я по улице, фотографирую. Вдруг останавливает меня средних лет женщина-блондинка с шестимесячной завивкой: «Вы зачем это завод снимаете?»

Честно отвечаю: он кажется мне красивым.

Она:

— Нельзя! Вы что, не понимаете?!

— Простите. Но я же с улицы снимаю. И ничего секретного не вижу.

— А вдруг вы вражеский наводчик? Передадите врагам расположение завода...

— Так оно же на гугл-картах есть... Хотите, вот я вам на планшете покажу?

— Я вас в охрану сдам! — и гордо удаляется.

Пожимаю плечами. Ну что тут скажешь... Иду дальше, снимаю исторические достопримечательности. Вот такие.

Штаб борьбы с белыми бандами в районе Луганска. Судя по тому, что мне к тому времени уже рассказали, история однозначно движется по спирали.

Сейчас бывший штаб выглядит не очень, думаю я. Но ведь всегда же можно восстановить... Тут ко мне бегом приближается молодой человек в камуфляже и спрашивает:

— Тут кто-то, говорят, завод снимает. Это не вы?

— Я, — несколько растерянно признаюсь я (и понимаю, что тетка таки «стукнула» какой-то охране). Интересно, что было бы, если бы я сказала: не я?

— Тогда пройдемте!

Иду с юношей, он на мои вопросы не отвечает: будете говорить с командиром.

Приходим к стене завода. Я готовлюсь зайти внутрь. Молодой охранник меня останавливает: командир сам к вам выйдет! Видимо, и там внутри что-то секретное.

Выходит молодой человек постарше первого. Я готовлюсь отвечать на вопрос: кто вы такая? Имя, фамилия, гражданство? (Паспорта у меня с собой нет, прикидываю, согласятся ли они опознать меня по инету). Но, к моему глубочайшему изумлению, мне задают все тот же вопрос: зачем вы снимаете завод?

— Он кажется мне очень красивым! — опять честно отвечаю я и стараюсь объяснить развернуто: — Я с детства люблю промышленную архитектуру. Я выросла в Ленинграде, на набережной Невы среди краснокирпичных заводских развалин. Может быть, у меня импринтинг. (Может быть, теперь он спросит фамилию?)

Начальник достает телефон и звонит своему начальнику: женщина из Ленинграда. Она говорит, что снимает завод, потому что красиво. Некая пауза в разговоре. Я мысленно подсказываю: надо попросить предъявить документы. Спросить, где живу. Когда приехала... Начальник начальника проявляет креатив (я слышу голос в трубке): так пусть тебе покажет!

— Покажите, что вы снимали! — радуется начальник рядом со мной.

Я с готовностью листаю планшет: вот природа, вот завод, вот памятник металлургу, вот старая архитектура, вот портреты передовиков...

— Ага, нормально, — говорит начальник охраны. — Только вы больше так не делайте. Вы ж понимаете, какая у нас сейчас обстановка. Шпионы, диверсанты и все такое...

Думаю, что я, высокая немолодая женщина с седыми волосами и в ярчайшей клетчатой кофте, с большим планшетом наперевес — просто идеальный тип шпиона и диверсанта.

Киваю в знак понимания.

— Не снимать больше завод?

— Да! Да! — говорит с облегчением. Я вдруг вижу, что мы с молодым охранником незаметно для меня пришли в очень высокую красивую точку, откуда открывается панорама улицы и завода.

— Простите, — говорю я начальнику. — Можно, я вот этот последний кадр сделаю? Вот отсюда туда, видите, там совсем ничего секретного нет...

— Ладно, — секунду поколебавшись, говорит начальник. — Только вы от двери отойдите, а я отвернусь.

Вот этот кадр.

Кому сейчас принадлежит комбинат?

Меня сразу предупредили, что ответ на этот вроде бы простой вопрос очень сложен, и я заранее прошу прощения, если что-то не совсем так воспроизведу.

Капитал у комбината российский. Юридическая принадлежность — украинская (туда он платит налоги). А деньги, на которые он реконструировался (кредиты, еще не выплаченные), — европейские, преимущественно немецкие (Райффайзенбанк и иже с ним).

Сотрудники говорят, что сейчас их комбинат вроде пресловутого чемодана без ручки: и нести тяжело, и бросить жалко. Печка теплится едва-едва (совсем не погасили, надеются, что все же удастся запустить). Я потом была на этой печке, поднималась на самую верхнюю площадку («Вот здесь все украинские президенты стояли!» — сообщили мне). Лезть ужасно страшно (все лестницы из прутьев, идешь как будто по воздуху), но вид сверху завораживающе мощный и прекрасный. Каково же оно, когда завод работает в полную силу! Поскольку пообещала, я там, разумеется, ничего не снимала. Сейчас решила найти увиденную мной офигенную картинку в инете, должна же быть! Покажу читателям, честно скажу, что не моя, но я это видела. К своему удивлению, не нашла. Может, действительно секретно?

Все на нервах. Руководство в Киеве. Здесь, в Алчевске, те, кто реально болеет за завод. И люди, рабочие. Надеются. А там кто-то на рельсах сидит. Идеологически — так не доставайся же ты никому!

Я спрашиваю: а чего не построить тогда железнодорожную ветку прямо в Россию, если в Украину — никак?

Отвечают: это же политический вопрос. Почему, вы думаете, Алчевск ни разу не бомбили?

Панорама Алчевска с древнего, предположительно сарматского кургана.

Политику обсуждать любят. Причем иногда в широком историческом контексте.

Рабочий завода: «Целые улицы пустые стоят. Особняки. В каждом — садовник и охранник живут. Чего они ждут? Все начальство, все наши богачи, как припекло, в Киев сбежали. Или еще дальше. Почему так? Ты сильный, ты умный, ты богатый, чего у тебя не хватает, чтобы за свое драться? Это ж правильно? Вот знатные, белые при советской власти — они хоть как-то сражались. Проиграли, да, но пытались же большевиков задавить. А здесь? Что эта группа Стрелкова была? Да ничего! Что наши архаровцы? Встать и сказать: а ну, кыш отсюда, сволота, это наша земля, наш завод, наше богатство! Валите, пока целы! Сколько их было? И оружия сначала никакого! Но нет — убежали наши богачи впереди собственного визга... Всегда побеждает тот, кто готов рискнуть — вот что я вам скажу...»

Таксист-азербайджанец, в прошлом — работник комбината: «Твари, да, твари! Я тут тридцать лет живу. Пять детей у меня. Люди, природа — замечательные, как на моем родном Кавказе. Мне кажется, похоже, да, посмотри? В девяностые все началось, когда тут кланы формировались, конкурировали между собой, но ходили тихонечко так, вот так (показывает рукой, как ходили кланы). А потом твари оборзели. Из Алчевска за Януковича возили голосовать, за деньги, да. Палатки у нас тогда поставили — что-то у них там нехорошо делается, надо нам как-то самим за себя подумать, постоять. Если бы Турчинов приехал тогда, в глаза посмотрел и сказал: вы что, с ума сошли, вы тоже Украина! Вы наши! — ничего бы не было. Ничего. Но нас сдали... Твари, я говорю! Надо было кому-то зарвавшемуся стрелки перевести...»

Мужчина-пенсионер, в прошлом инженер: «Путин во всем виноват — однозначно. Он сто раз говорил, что украинского народа не существует. И чего ж вы теперь хотите? А у этой земли своей истории нет. Маргиналы взяли власть. И партии тут все запрещены. Диктатура. Каждый под себя гребет. Что дальше будет? Да ничего хорошего. Конец времен. Развалится все — и все».

Служащий комбината, инженер, руководящая должность:

«Ющенко был интеллигентнее, образованнее, безусловно. Но Янукович был нормальным решением, пока слушал умных людей. Потом он зарвался, перестал слушать советников. В какой-то момент все им были недовольны, решительно все, со всех сторон. Ну так и переизбрать бы, тем паче он согласился уже... Кого-то это не устроило. Все захваты майдановские были со стороны хорошо подготовлены, конечно. С Запада. Здесь, что поразительно, по этой же схеме потом все пошло. Тут тоже недовольные были, конечно, но инициация — со стороны российской группы Стрелкова. Безусловно. Кто же в шахматы играл? Путин и Обама. Украина, и уж мы, Донбасс, тем паче — разменные пешки».

Женщина, пенсионерка, в прошлом — начальник смены на ткацкой фабрике: «Все, все уже было договорено. Выборы-перевыборы, туда-сюда. У меня внучка подруги, студентка, в Киев тогда ездила. Они должны были вот ночь в палатках переночевать и утром разъехаться. И в четыре утра на них напали. Провокация — это все понимали. Чья провокация? Хотела б я знать — глаза бы лично повыцарапала. Но России это уж точно незачем. Такую страну развалили, людей перессорили...»

Мужчина, шахтер: «Давно зрело. При Украине еще. Коррупция, мошенничество. Видите вот эту шахту? Знаете, сколько раз она названия меняла? А почему? 40 000 гривен давали за каждого, если создать предприятие больше чем со ста работниками. Шахту банкротили, всех увольняли, потом нанимали обратно — ну, если кто неудобен, того не возьмут, конечно. Так наживались. Деньги из воздуха. Сколько оно может продолжаться? Никто на Украину не нападал. А нас давно готовили к сдаче. Пятая колонна, слыхали? Это мы. И языковый вопрос, конечно. Ни одной военной части здесь с 1991 года. Было при союзе много, все вывели. Не доверяли нам. Ну оно и рвануло. А теперь с Запада под нас можно деньги тянуть: на нас напали, мы жертва российской агрессии. И ведь не народу украинскому эти деньги идут, сами понимаете...»

Языковый вопрос, да. Надпись на памятнике: Владимир Даль. В скобках: казак луганский.

Тот самый Даль, ага, который «Словарь русского языка».

Когда же оно все началось? Я, если честно, сама думала, что строго после Крыма. Ну, разумеется, было недовольство, но где его нет? А тут крымнаш, в центре разброд и шатания, активизировалось нечто бессознательно-маргинально-ландшафтное в стиле батьки Махно и понеслось...

Однако...

Это луганская газета. На фотографии вверху надо посмотреть на дату в правом верхнем углу (она мною обведена). Ниже — увеличенный кусок этой самой газеты. Обратите внимание на цитату (в правом нижнем углу) из донбасского поэта Павла Беспощадного, которая в 2004 году "у всех на устах".

Это обращение к президенту трудящихся «Лугансктепловоза» (не случайно я все-таки вспомнила «Викжель» и не случайно те, непонятные, уже полгода сидят на путях). Тоже 2004 год. Здесь важно: если вы ничего не сделаете, мы сами будем решать свою судьбу. Однако еще десять лет ждали, а уж потом взялись решать...

Последнее — это уже из Алчевска. Тоже 2004 год. Там поспокойнее, но тоже готовы, и давление «определенных зарубежных политических структур» ощущают. Интересно (не спросила), переоборудование комбината на немецкие деньги — это в какие годы происходило?

Таксист: «Видите, вышки (ветряки) стоят? (Вижу, стоят группой на холмах, ни одна не работает.) Их на западные деньги при Украине построили, в рамках чего-то там, приближения к Западу. Так вот ровно там в 14-м танки ползали и стреляли вокруг как сумасшедшие. Ни одну вышку не разрушили. А в селах вокруг — прямо в дома попадали. Почему так — вот вы можете мне сказать?»

Большинство пенсионеров ЛНР и ДНР получают две крошечные пенсии: одна от Украины, другая от республик. На жизнь их даже при дешевом хлебе хватает с трудом. Чтобы получить пенсию на Украине, нужно не только туда поехать, но и там зарегистрироваться (как будто бы ты там живешь, а не в ДНР-ЛНР). За три года развилась целая индустрия — доставка и оформление донбасских пенсионеров на Украине.

С работой, конечно, плохо. Но есть возможности. Зовут в Москву и даже в Польшу (интересно, распространяется ли на донбасских владельцев украинских паспортов недавно введенный безвиз?).

Жизнь, разумеется, продолжается, но все так неустойчиво-хрупко...

Следующая и последняя часть этих заметок будет про войну. Но хочу сразу предупредить уважаемых читателей: это будет не в следующий понедельник, а через один (я уезжаю из Петербурга, а чтобы смонтировать материал с фотографиями, мне нужен стационарный компьютер). И еще, как вы, конечно, прекрасно понимаете, я, как и любая нормальная женщина, тему войны откладываю до самой последней возможности...