«Книга Хармса стала для меня идеальным пропуском в другой мир»

Честно говоря, я, в отличие от многих людей, не помню своего раннего детства и не помню, когда научился читать. Говорят, мне тогда было лет пять, но я не могу поручиться за то, что это правда (смеется). И вообще детство мое не было типично интеллигентским. Воспитывали меня бабушка с дедушкой, люди с высшим образованием, врачи, бабушка — преподаватель мединститута, но у нас не было культа чтения. Более того, у нас дома и книг-то почти не было, только газеты, которые дед выписывал в больших количествах: «Советский спорт», «Медицинская газета», «Футбол–Хоккей». А бабушка до какого-то момента вообще очень мало читала, у нее не было времени, она очень много работала. Раньше люди очень много работали — не знаю, как сейчас (смеется).

Поэтому первые книжные впечатления у меня прежде всего от детских книг, которые каким-то чудом оказались в моем распоряжении (видимо, от отца, с которым я не жил). Но, так или иначе, я помню эти великие книжки — например, первое, кажется, издание детских произведений Хармса, года 1966-го примерно. Большая, широкого формата книга с невероятными картинками, не говоря уже о текстах. Она производила огромное впечатление на фоне унылого говна, которое вокруг меня по большей части было в том городе, где я жил, при том что я его нежно люблю — город Горький, Автозаводский район. Но, в общем, с младых ногтей я понимал, что здесь скучно и не очень приятно, а эта книга была окошком в другой мир. Не в тот мир, в который потом по всеобщей человеческой глупости я начал заглядывать, решив, что в этой части света не очень хорошо, а вот там очень круто [Кирилл Кобрин в 2000 году уехал из России — прим. ред.]. Это была естественная ошибка. Нет, я заглядывал в другой мир, чистый и возвышенный, — в мир вымысла, мир литературы, мир искусства (я говорю в том числе об оформлении книг). И книга Хармса стала для меня идеальным пропуском в другой мир. Его странные стишки, какие-то дикие истории — это не эскапизм. Мне было тогда лет шесть-семь, 1970 или 1971 год, и при всех потрясениях, которые в Советском Союзе произошли со времен сочинения этих текстов, все равно это был, в общем-то, тот же детский мир конца 1920-х – середины 1930-х. То есть я чувствовал, что это мой мир, но на него посмотрели по-другому, его придумали по-другому, и это, конечно, сыграло гигантскую, просто гигантскую роль. И вот все эти вещи — вроде «Ивана Торопышкина» и прочего — до сих пор крутятся у меня в голове.

Все вещи, которые перечислялись у Хармса, существовали в моем мире, материальная структура этого мира была абсолютно такая же. Почему детский мир Хармса страшно привлекателен? Потому что он деревянно-жестокий. Там нет никакой задушевности, все его дети просто механические куклы, которые производят какие-то действия или произносят реплики. Вы меня, конечно, извините, но дети ведь и есть механические куклы. Дети жестокие, да, это известно. Они более жестокие, чем взрослые. Потому что у детей нет сложной этической позиции, выработанной — да и не может быть. Я не говорю, что они плохие, это просто особенность возраста. Ведь дети по большей части (в благополучных странах) не знают настоящего страдания. Поэтому такой веселый и жестокий мир у Хармса. Ретроспективно мне кажется, что мир, в котором я жил, и был таким, веселым и жестоким. Это мир как бы без психологии или с простейшей реактивной психологией. Куклы реагируют на то, что их дергают. Да, вот они дергаются каким-то образом, издают какие-то звуки и так далее. Но в действительности — в жизни, а не в книге — это все выглядело довольно уныло. Ну, не то чтобы уныло, но так. Все одно и то же. Так что мне как-то сразу стало скучно жить, как я жил, надоело жить сразу и вообще (смеется). Механическая воспроизводимость замкнутой жизни, да и вообще весь Автозаводский район города Горький, в котором я вырос, — это такая соц-Йокнапатофа. А у Хармса это было реальнее реальности, потому что это был великий придуманный мир, очищенный, подлиннее настоящего.

«Начал читать повесть „Витя Малеев в школе и дома”, и мне натурально захотелось блевать»

Иллюстрация к повести «Витя Малеев в школе и дома»

С другой стороны, была масса советской детской литературы, особенно сталинской и послесталинской, которую я не выносил уже оттого, что от нее воняло школьной мастикой. Я учился в школе, построенной при Сталине, там мастикой натирали паркет. Да, мне до сих пор нравится серия книг Носова про Незнайку, но однажды мне кто-то подсунул том других его произведений, и там была повесть «Витя Малеев в школе и дома». Помню, что я ее начал читать, и мне натурально захотелось блевать. Я не мог поверить, что человек, который сочинил всю эту замечательную ерунду про Незнайку, мог написать такую тошнотворную муть. И там еще был рисунок, который изображал мальчика-школьника в псевдогимназической школьной сталинской форме. А я как раз был из тех, кто донашивал почти такую мышиного цвета форму. У нас синяя появилась где-то классе в четвертом, наверное, или в пятом. И все это просто было настолько противно, что я тут же захлопнул книгу и подумал, мол, never again. Правда, потом я еще раз открыл эту книгу, очень хорошо помню, и наткнулся на рассказ, который с сегодняшней точки зрения мне кажется такой, что ли, стилизацией, или даже намеком на Жана Жене. Там в поезде мама с капризным сыном едет на юг. Ребенок что-то хворает все время, мама решила его увезти на курорт, на море, чтобы он окреп. Тогда же была такая идея, что окрепнуть надо на юге, где тепло, море, фрукты и все такое. Они сидят в купе, она кормит его икрой, такими-сякими деликатесами, а он вялый, куксится и капризничает. И тут заходит матрос, говорит этому мальчику: «Пойдем со мной!» — и ведет его к себе, тоже в купе, по-моему, или куда-то еще, в плацкарт, в поезде же все дело происходит. И кормит его горячим флотским борщом. И мальчик мгновенно перековывается и становится хорошим, умным и послушным. Абсолютно гомосексуальный сюжет, это понятно (смеется). Горячий флотский борщ… интересно, где взял матрос горячий флотский борщ в поезде, который идет куда-то в Анапу или в Симферополь, — это загадка. Такую историю, немного с другими акцентами, Жене мог бы написать запросто. Или Фассбиндер снять?

«Я прочитал все романы Дюма, хотя половина из них — абсолютный трэш»

Классе во втором я открыл для себя великую приключенческую литературу эпохи высокого капитализма, назовем это так, — литературу, начавшуюся с тридцатых-сороковых годов XIX века по десятые-двадцатые годы XX века. Я имею в виду, конечно же, Дюма-старшего, Жюля Верна, Майн Рида, Артура Конан Дойла и Роберта Луиса Стивенсона. Напоминаю, это первая половина советских семидесятых годов, и все это раздобыть было практически невозможно, если ты не из торговой семьи, либо интеллигентской, либо библиотечной, либо начальнической. У меня был друг, мы учились в одном классе. Мы каждое утро ходили вместе в школу, он был сыном большой заводской шишки. «Заводской» я говорю по умолчанию, не уточняя, потому у нас на районе под этим словом подразумевается только один завод, Горьковский автомобильный, ГАЗ. Вот у них дома все было как надо. В том числе «как надо» включало в советское время, как вы помните, какие-нибудь румынские или болгарские мебельные гарнитуры, книжные шкафы, в которых стояли основательные собрания сочинений и, в частности, собрания перечисленных мною авторов, от Дюма до Конан Дойла. Так вот, могу похвастаться, что я — клянусь! — прочитал их все. Плюс у них был еще Вальтер Скотт, такого, знаете, розового цвета, довольно противненького. По- моему, еще у них был Фенимор Купер, его я не смог одолеть. Но что касается Жюля Верна, Дюма, а там было двадцать томов, что ли, Конан Дойля, Майн Рида, я действительно прочитал их целиком. Это не значит, что я помню все романы Жюля Верна, — скажем, Конан Дойла я помню гораздо лучше. Дюма я тоже прочитал все романы, хотя половина из них — абсолютный трэш, но там были просто потрясающие места. Я уже тогда, видимо, начал понимать, что у почти каждого писателя есть хорошие вещи и плохие вещи, и, более того, у одного писателя могут быть плохие вещи, в которых есть очень хорошие эпизоды, которые искупают остальные погрешности этого сочинения. Например, абсолютно бездарная книга «Десять лет спустя», окончание «Трех мушкетеров», — невыносимая чушь. Но первая, самая первая часть, где сильно постаревшие мушкетеры способствуют реставрации в Англии династии Стюартов, похищают генерала Монка, везут его в Голландию в каком-то ящике (смеется), чуть ли не в гробу, в котором они просверлили дырки, чтобы Монк мог дышать и разговаривать, очень комичные разговоры с ним — это все мне ужасно тогда нравилось. Мне стыдно признаваться, я по образованию профессиональный историк, но до сих пор некоторые мои познания в истории (скажем так, в сюжетах, которыми я профессионально не занимался, не читал специальные книжки) не то чтобы исчерпываются познаниями из романов Дюма, но, по крайней мере, какое-то базовое представление — ложное, безусловно, — о том, кто там хороший парень, а кто плохой, сложилось у меня именно так. Например, черная легенда о кардинале Мазарини, который был на самом деле совершенно замечательным, — это, конечно, на совести Дюма. Но не важно! И все это мне ужасно нравилось.

«„Тихий Дон” я так и не прочитал, и правильно сделал»

Затем к этому миру добавилась еще одна вещь, классе в третьем. Я ходил в «английскую» спецшколу, и мои бабушка с дедушкой решили, что надо мальчику получше выучить английский язык. Зачем этот чертов английский язык нужен был в тех условиях, совершенно непонятно. Глухие советские времена, город Горький — закрытый. Я вообще первый раз иностранца увидел, наверное, в возрасте лет семнадцати-восемнадцати. Но почему-то они решили, что надо. И мне нашли репетитора. В нашем районе жила удивительная женщина, звали ее Элма Матвеевна Нурмияго. Как видно из имени, она финка. В юном возрасте она, наверное, с родителями, эмигрировала в Штаты, в погоне за, так сказать, нормальной жизнью. Но в то время как раз началась Великая депрессия, ситуация была отчаянная, никакой нормальной жизни в Штатах не предвиделось. А ГАЗ ведь строили американцы, это фордовский завод — и патент американский, и архитектура фордовского завода, плюс приехали специалисты из других стран, интернациональная была затея. И она завербовалась, чтобы приехать сюда, работать, зарабатывать и как-то выжить. Она сама прямо об этом не говорила, но по обрывкам ее рассказов, ее сына, других каких-то разговоров я попытался это реконструировать. Короче, она не вернулась в Америку, осталась, ну и можно представить, как дальше сложилась ее жизнь. Не знаю, была ли она в лагере и вообще что с ней происходило — вряд ли что-то хорошее. Знаю только одно: это был единственный человек в Автозаводском районе, а возможно, и в городе Горьком, для которого английский язык был native, но ей было запрещено преподавать в дневных школах и вузах. Она работала в вечерних школах и в ШРМ (школе рабочей молодежи), но жила частными уроками. Вот к ней меня и определили. И когда я к ней пришел первый раз, я понял, что такое класс, что такое быть cool. Это была старая женщина, которая бесконечно курила «Родопи» — болгарские сигареты. У нее было много книжек на английском языке, и она со мной разговаривала невероятно уважительно, хотя я был маленький никчемный оболтус. Я, конечно, всего этого не ценил, уворачивался от домашних заданий, бил баклуши. Но, тем не менее, это был тот случай, когда человек своим моральным и эстетическим примером научил меня гораздо большему, чем, наверное, кто бы то ни было потом, до определенного периода. Элма Матвеевна и открыла мне первые две книги на английском языке, неадаптированные. У нее были один разрозненный том «Британики» и один том какого-то издания (судя по всему, двадцатых годов) чуть ли не полного «Шерлока Холмса». И вот их мы и читали, в «Шерлоке Холмсе» были картинки из первых изданий. Все это, конечно, произвело на меня абсолютно оглушительное впечатление. Более того, от чтения всей этой приключенческой литературы и Конан Дойла на английском я вынес глубокое убеждение, — которое, надо сказать, до сих пор никуда не ушло, — что проза должна быть такой (смеется). Конечно, я боготворю Кафку, или, там, Пруста, или Вальзера, но это совсем другая проза. Для меня это скорее великие исключения, а сама проза должна быть вот такая, с приключениями, выпивкой и интригами, плюс там много всякой любопытной всячины и экзотических слов. А все эти романы про жизнь — как там влюбляются, расходятся, деньги делают, переживают, — это все просто непонятно зачем читать, потому что ведь как бы и так живешь. К чему это? Ну, честно говоря, я до сих пор не совсем понимаю, зачем нужна так называемая «реалистическая» литература (смеется). То есть зачем подобное писалось в XIX веке, я понимаю, а вот уже в XX, и особенно во второй половине XX, и уж тем более сейчас, я, хоть убей, не понимаю совершенно.