+ T -

Поделиться:





Александр Снегирёв. Призрачная дорога. Эксмо, 2019

«Забери у него всё ценное. И не дай ему больше увидеть белый свет, — вот что хрипло шепнул мне Бог, помахав хвостом и по-отечески лизнув руку: — Он обязан исчезнуть, понял? Слишком гадок», — «Хорошо, усёк», — согласно кивнул я странному тому Богу. Не спрашивая веских причин для столь серьёзной делюги.

И — пошёл на очередной свой криминальный промысел, похожий на фантазм: грабить — и по возможности аннигилировать (грохнуть) к чертям собачьим — непосредственно Снегиря. Как персонажа ессно, не физически.

И я бы не стал сравнивать ту «работу» с чем-либо определённым. Если б не самим автором жирно очерченные рамки крайне сопливого сериала про… про…

Про то, — что и попытаюсь сейчас объяснить, уважаемый привередливый читатель.

Итак, досконально изучив подходы, дождался ночи. Там недалеко. Через невеликий размером жидкий лесок, окружённый бесчисленными экскаваторами. Затем — пруд, раскинувшийся овальным зеркалом. По лужайке — через цветы и кустарник — ориентир: флигель. Ежели идти параллельно сияющей в свете Луны, кажущейся призрачным миражом: — дороге. [Не-не, булгаковских аллюзий не будет — не тот случай.]

Окна были открыты — вот я и влез к ним в дом, больше напоминающий скворечник. Или муравейник.

Забрался, предварительно заправившись левым пойлом у ихнего соседа в ларьке. Там у него сидела барышня – с повадками шоссейной проститутки. Но сие как домысел, конечно. Единственно, что я понял, — ларёчник звал чувиху к себе на хату, по-бырому — чик-чирик. Типа пока жены нема. Хотя инфа недостоверная.

В снегирёвском «живом» муравейнике тоже никого не было. Видимо, уехали проведать… Они всё время куда-то уезжают, откуда-то приезжают. Всё время собираются кого-то навестить, не суть.

Темно.

Включил фонарик — а-а-а… вот оно что. На готовых рухнуть в любой момент стеллажах беспорядочно свалены Руссо, Вольтер, Дюма, Бухарин. Вот они, сказочки-то снегирёвские откель берутся.

Но я сюда, ребята, не за байками забрался… А — за редкой золотой монетой. За коей меня послал суетной звериный Бог. С ушами и хвостом.

На столе — раскупоренная бутыль шампанского. «Выдохлось, наверно», — крякнул, заглотнув из горла прилично-шипучую дозу.

Вмиг захотелось срыгнуть, — с трудом этот искус превозмог. Нельзя же! Я ж при исполнении. Тем более — ошиваюсь в солидной рецензии солидного журнала. Как же тут воняет, чёрт возьми. Не в журнале. У Снегиря в скворечнике.

Внимательно осматриваю мебель.

Посуда. Хрусталь. Чайные приборы. Меж них — презервативы. Много презервативов. [Снегирь, разумеется, сексуальный монстр, — не к месту подумал я. Ну, в смысле, ваще не к месту, учитывая рецу в серьёзном литературном журнале.]

Бытовые приборы, картины, аксессуары. «Предметы декора, купленные, привезённые, полученные в качестве наследства или в дар, украденные, забытые, взявшиеся невесть откуда, как, например, почти новый мужской пиджак Armani». — Ужас. Гнильё повсюду. Да там — помойка просто. Не хватает спящего в гробу на столе Дракулы. Или Джокера.

Весь дом — одна большая трофейная арба, застрявшая у дороги. Тоже цитата, кста. Можно уже не выделять кавычками. И так ясно — фуфел. Фуфел кругом. Фейк голимый. Где же золотой артефакт?..

«Симптоматично». — Наткнулся на старую ржавую стиралку посреди залы.

Стиралка («Вятка-автомат»?) очень дурно пахла. Впрочем, так же, как и всё в псевдочеловеческом улье эмоций. Заполненным всем чем угодно — образами, фиоритурами настроений, психотипами, привидениями — только не людьми. «Зачем он её тут держит?» — крякнул я, с омерзением сунув руку в машину.

Там что-то затхлое, ужасно плохо изнутри разящее. Боже! — слипшаяся вонючая борода Деда Мороза. Тьфу! Значит, детей в семье нету. Иначе не было б убогой дедморозовской мочалки. (К тому же самопроизвольно шевелящейся.) Иначе — оказалась бы аккуратно прибранной в чистую коробочку. На Новый год.

Где-то же должно быть в дурацком смешном фанерном набоковском домике хоть что-то стоящее. Во всяком случае, одна ценная золотая монета — совершенно точно. Так и в книге написано.

Но — дом скоро снесут. Как срубают-срывают экскаваторами и пилами всё и вся вокруг. Останется — лишь дорога.

Останется ли землянично-грибной ушасто-хвостатый Бог — неизвестно… Деревья-берёзки-липки — неизвестно. Небо со свежим в нём осенним морозцем — тоже.

И денег, и редкой монеты — не найти стопро. Ведь повествование неумолимо стремится к концу.

Вдруг. Что это?

— Ты кто?

— Плотник.

— Какой ещё плотник.

— С которым в увертюре книги хотела трахнуться твоя Кисанька.

В помещении внезапно возник Снегирь. Я проклял всё на свете. Попался!

— Но я же тебя вычеркнул! — крикнул хозяин произведения.

— Ну да. Так я и не нарисованный. А — настоящий плотник.

— А Кисанька? — почему-то спросил Снегирь.

Он думал, что я скажу, что она — типа из книги.

Но я сказал:

— Мы с ней — настоящие. Ты — нет. Могу доказать, — зло прошипел я. Глядя вверх, в преисподнюю. [Ад же не только внизу, в яме, вырытой гастарбайтерами во дворе. Но и наверху (тсс… молчу-молчу).]

Я вознёс руки ввысь, призывая силы Зла.

Вслед моему заклинанию автор «муравейного» манускрипта начал растворяться в воздухе. Будто его кто-то стирал незримым ластиком: аннигиляция.

Перед тем как полностью исчезнуть, Снегирёк спросил:

— А это кто? — кивнув на их с Кисанькой спальню.

— Не знаю, — честно ответил я. Заметив испуганно выглядывающего оттуда алкаша в спецовке.

— Водопроводчик? — предположил Снегирь. И пропал.

— Я печник, — огрызнулся мужик из супружеской почивальни.

Неожиданно фантомно появившаяся Кисанька смачно ухмыльнулась, густо икнув.

Наоборот, смачно икнула, весело ухмыльнувшись.

В стекло вертолётом врезалась какая-то птица, наверняка певчая, и замертво грохнулась оземь. Вниз головой. Точнее, клювом: чик-чирик. («Символ крушения цивилизации», — быстро черкнул я в блокнотик.)

Тут-то и постиг с тоскою, что Касл-Рок доподлинно надо было закатать под асфальт! Как беспощадно закатают вскоре неспокойное снегирёвское имение. С отнятыми «реновацией-модернизацией» чащами с ёлками, цветами и живностью, — иногда говорящей по-человечьи.

P.S. «Пусть подрастёт, — кашлянув, пробасил после неудачного ограбления Бог. [Денег, золота я так и не надыбал.] — Потом, дескать, что получше напишет. В следующей творческой реинкарнации. Поболе бабок оставит», — «Окей», — устало вздохнул я, вытирая руки полотенцем, облитым собственной мочой. (Это я ещё не вышел из книжной роли.)

P.S.P.S. Да и, безусловно, умная игривая сексапильная «Кисонька», занявшая своим присутствием полкниги, пишется через «а». Наподобие грибоедовской Лизаньки. Служанки в доме Фамусова. Что считалось тогда литературной нормой. Сей нормой же и осталось. [Несмотря на многоумный портал Грамота.ру, об этом не упоминающий.]

Вообще ради образования добавлю, что исторически всегда произносилось: «Кисънька» — с некоей фонетически редуцированной гласной. Но…

Увы, окклюзия та — по ходу не для всех. Старинно-русская, лингвистически правильная метода — не для нынешних торопыг от литературы.