Еськов Кирилл Юрьевич — ученый-биолог и писатель-фантаст. Родился в 1956 году в Москве, окончил биофак МГУ. Старший научный сотрудник Палеонтологического института Академии наук (где некогда трудился И. А. Ефремов). Литературный дебют — в 1996 году: «Евангелие от Афрания (священная история как предмет для детективного расследования)». Лауреат нескольких премий по фантастике («Странник», «Зилант», «АБС-премия»), из которых сам выше всего ценит «Бронзовую улитку» — премию, присуждаемую единолично Борисом Стругацким. Романы и эссе переведены в Польше, Болгарии, Испании, Португалии, Чехии, Израиле, Эстонии. Прозу в «Новом мире» публикует впервые.

Роман «Америkа (reload game)» сам я, пожалуй, обозвал бы «альтернативной историей» («Что было бы, если…»), густо замешанной на «стим-панке» (эпоха «пара и электричества», романтизированная и мифологизированная до градуса Средневековья в фэнтези) и разлитой по детским формочкам новеллизации компьютерных игр (любителям переигрывать «неудачные развилки» в стратегиях Сида Мейера вроде меня самого — должно понравиться…).

Давайте обратимся к самой, наверное, затоптанной (чтоб не сказать — заплеванной) нашими фантастами «альтернативной развилке» отечественной истории: состоявшаяся таки Русская Америка. Сколько раз лицезрели мы уже нашего державного орла, грозно расправляющего крыла над Американским континентом, и глупого пиндоса, робко прячущего тело жирное в утесах! Только вот почему-то никому не приходит в голову элементарное, лежащее на самом виду соображение: если некий вариант Русской Америки и впрямь окажется жизнеспособным (в отличие от мертворожденной Русской Аляски из «текущей реальности») — дело-то там наверняка дойдет и до своего варианта «Бостонского чаепития» с Декларацией независимости…

Так вот, действие романа как раз и происходит в ту самую пору, когда «американские колонии, не столько в силу собственных устремлений, сколько в силу закона тяготения, отрываются от Метрополии» (Б. Шоу). Впрочем, «невероятные совпадения, случайности или неожиданные решения, принятые оказавшимися в центре событий измотанными людьми» (Т. Флеминг) и в этот раз могут в одночасье изменить весь расклад — причем в любую из сторон. Ну, мы же помним с детства: «…Лошадь захромала — командир убит. / Конница разбита — армия бежит. / Враг вступает в город, пленных не щадя, / Оттого, что в кузнице не было гвоздя».

И раз уж у нас — компьютерная игра, то вот вам — ролик-заставка («историческая вводная»), что предваряет основной, авантюрно-детективный сюжет.

Гению Сида Мейера, создателя

Игры Игр, — посвящается.

Когда историк, занимающийся проблемами Американской революции, начинает задаваться вопросами «Что если?», его пробирает дрожь. Слишком много было моментов, когда висевшее на волоске дело патриотов спасали лишь совершенно невероятные совпадения, случайности или неожиданные решения, принятые оказавшимися в центре событий измотанными людьми.

Т. Флеминг. «Маловероятная победа: тринадцать вариантов поражения Американской революции»

Николай Петрович Резанов (1764 — 1807), русский аристократ и государственный деятель в правление Екатерины II, Павла I и Александра I. За свою службу Империи пожалован чином камергера, в 1803 году стал членом Тайного совета и награжден орденом Св. Анны. Автор словаря японского языка и ряда иных работ, представленных в библиотеке Санкт-Петербургской Академии наук, членом которой он состоял. Был первым русским послом в Японии, возглавлял первое русское кругосветное плаванье и собственную экспедицию на Камчатку. Но настоящим памятником Резанову и через много лет после его смерти оставалась великая Русско-Американская пушная компания; смелое предприятие, пресеченное его безвременной смертью, которое могло бы изменить судьбы России и Соединенных Штатов.

<…>

Договор с Калифорнией, одни лишь переговоры о котором вызвали такие волнения в Новой Испании, был еще самым малым из резановских проектов. Очевидно было, что он глубоко и искренне заботится о своих работниках и о несчастных аборигенах, бывших до того фактически рабами Компании; но именно эта очевидность многим была не по вкусу. Его переписка с Компанией ясно говорит о намерении аннексировать в пользу России все западное побережье Северной Америки и организовать туда широкомасштабную эмиграцию из метрополии. Трудно усомниться в том, что, останься он жив, эти проекты были бы успешно реализованы. Но договор так и не был подписан, резановские реформы тихо скончались по причине всеобщей безынициативности, и богатство колоний пришло в упадок, полюбившая Резанова испанская девушка ушла в монастырь; а один из самых способных и амбициозных людей своего времени покоится, забытый, на кладбище бедного сибирского городка <Красноярска — авт.>.

Британская энциклопедия, 11-е издание, 1911

Калифорния будет принадлежать той стране, которая не поленится послать сюда военный корабль и две сотни солдат.

Дюфло де Мотра, из направленного в Париж из Сан-Франциско отчета, 1844

Часть первая

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

(сентябрь 1861)

Scout <иконка Scout>

Быстрый слабовооруженный юнит.

Движение: две клетки, независимо от типа местности.

Обзор: три клетки, независимо от типа местности.

Особые свойства: может вступать в переговоры с варварами/индейцами/ пиратами и получать от них информацию о войсках иных цивилизаций в радиусе 4-х клеток (вероятность гибели юнита при этом — 1/3, уменьшается с ростом боевого опыта).

Павел Андреевич Расторопшин, 31 год, генерального штаба ротмистр, Топографическая служба Генштаба.

1

Выйти из себя довольно просто — если умеючи. Надо скатать свою внутреннюю сущность в эдакий колобок и, чуть придержав его на левой ладони, со всей возможной небрежностью подкинуть кверху — так, чтоб он взмыл над левым же плечом и завис где-то в полутора саженях над твоей телесной оболочкой. Весьма полезная штука при скоротечных огневых контактах и особенно — при схватках с несколькими противниками, когда нужно видеть все и сразу… Кстати, суфийский дервиш, обучивший его некогда этому искусству в Темир-Хан-Шуре (работал там по легенде: приказчик армянского торгового дома из Трапезунда, благо внешность подходящая), очень заинтересовался отчего-то — как именно он скатывает тот колобок. И, похоже, из тех сбивчивых описаний — как меж обсыпанных мукою ладоней крутится по часовой стрелке упругий шмат дрожжевого теста, в точности как для матушкиных ростовских пирогов с визигой, — дервиш узнал о нем куда больше, чем следовало бы… Не за тем, конечно, чтоб донести властям и развлечь подданных местного хана назидательным представлением — казнью урусского шпиона: суфий и донос — вещи несовместные. Просто при расставании дервиш подарил ему черный камешек-оберег и мягко посоветовал сменить род деятельности — он, дескать, тратит свою жизнь совсем не на то, к чему предназначен Высшими Силами.

Он тогда отшутился, что Высшим Силам следовало бы в таком случае подать ему внятный знак — на то ведь они и Высшие! Сам-то он ничуть не сомневался — и тогда, и сейчас, — что занимается как раз тем единственным, для чего предназначен судьбой и природой: редкое везенье. Так что если его рапорт об отставке будет принят (а не подать его, в нынешних обстоятельствах, было совершенно невозможно), то останется ему только — пулю в лоб. Да-да, все верно: операцию ту провалило — с громким дребезгом и широким разлетом кровяных брызг, заляпавших весьма непривычные к тому щегольские штабные мундиры, — местное начальство с его усердием не по разуму, а он-то как раз спас то немногое, что еще можно было спасти, однако подобное рассуждение, согласитесь, достойно русского чиновника, но никак не русского офицера. Крайний — он, так уж карта легла. И точка.

В довершение ко всему ему повадился сниться, едва ль не еженощно, один и тот же сон — то самое дело у немирного аула Дахчи. Сон был странный, какой-то издевательский: начинался он всегда одинаково, с похожего на раскрашенную литографию изображения той полуразрушенной жилой башни-ганаха, а потом ему как бы милостиво дозволяли переиграть партию: расставь по-иному наличных бойцов, поменяй время и направление атаки; не менялось, правда, главное — в башне их, как выясняется, уже ждали… Так что не помогали толком ни их четкий и скрытный выход на исходные, ни вполне точная информация лазутчиков — где держат пленника, ни то, что колобок у него слепился в тот раз практически идеально и видеть цельную картину боя и управлять им он мог без помех. И каждый божий раз он просыпался под утро с пересохшим горлом и бешено колотящимся сердцем, будто из настоящей схватки, и со стоящей перед мысленным взором надписью (темно-бордовым, почему-то стилизованным под готику шрифтом): «Пиррова победа».

Да, все верно: как ты ни передвигай фигуры на той шахматной доске, а положить при освобождении заложника убитыми и тяжелоранеными меньше трети отряда — доброй полудюжины казаков-пластунов и союзных горцев из клана Ходжи-Мурата — не выходило никак; капитан Фиц-Джеральд мог быть доволен — на преследование его разведгруппы-«экспедиции», стремительно отходящей со всей добытой информацией с горских Unadministered territories к Кодорскому ущелью, под крылышко к союзным Британии туркам, наличных сил у ротмистра уже не оставалось. И каждый раз он со злостью думал, что по-хорошему следовало бы просто плюнуть на пленника, предоставив сего высокоученого искателя приключений собственной судьбе (ничему эту публику не учит судьба петербургского академика Самуила Гмелина, так и сгинувшего в зиндане хайтыцкого хана в Ахметкенте, не дождавшись выкупа!..), и спокойно двигаться по следам Фиц-Джеральда; британцев было, конечно, все равно уже не достать — но своих людей он бы точно сберег!

Сам спасенный между тем отнесся к своему спасению более чем философски: он, похоже, так и не уразумел, что был в той компании немирных горцев вовсе не гостем (как мнилось ему), а считай уже рабом. На процветающую на горских Unadministered territories торговлю людьми он взирал примерно как на тамошнюю же поголовную дизентерию: веди себя правильно — мой руки с мылом и не пей некипяченой воды, — и тебя лично все это не коснется… Так что расстались тогда они с ротмистром в высшей степени сухо; да и черт бы с ним, встретились-разбежались, детей с ним не крестить.

…В этот предрассветный час, однако, ротмистр пробудился по совсем иной причине, не имеющей отношения к миру снов и теней: в коридоре мирно почивающей гостиницы (меблированные комнаты Щетинкина, что в Измайловской части), как раз напротив его дверей, наличествовал некто, чьи намеренья неясны. И прежде чем сонный мозг его скалькулировал, в чем тут непорядок (шаги — нормальные, ничуть не крадущиеся — оборвались у его номера уже с пяток секунд как, а стучать все не стучат), пальцы уже успели нашарить под одеялом рифленую рукоять армейского револьвера (револьвер, если кто не в курсе, кладут ночью вовсе не под подушку и уж точно не в прикроватную тумбочку, а, как наставлял некогда его, салагу, многоопытный казачий урядник Нидбайло, — «Поближе к яйцам!»): кавказский опыт, будь он неладен… Тут как раз и воспоследовал стук в дверь, вполне себе уверенно-казенный: человек в коридоре, похоже, тоже был профессионалом — среагировал на щелчок взведенного курка. «Одну минуту!» — откликнулся он и, убрав «калашников» в свешивающуюся со спинки кровати кобуру, принялся натягивать мундир: того, кто так стучится к тебе в четыре утра, вряд ли следует принимать в халате и тапочках… И точно — в коридоре обнаружился вестовой, почему-то в морской форме: «Ротмистр Расторопшин? Вам пакет, Ваше благородие! Соблаговолите расписаться в получении».

Вот вроде бы и готов к тому был — а строчки приказа все равно так и норовили поплыть с бумаги куда-то налево… С мундиром, значит-ца, отставка — ну, хоть на том спасибо. Подписано самим военным министром — надо ж, какая честь… За всеми этими переживаниями он как-то не сразу заметил четвертушку плотной бумаги, безмолвно протягиваемую ему вестовым. Текст записки был краток: «Быть сегодня в 5.30 утра в задней комнате бильярдной └Триумф”, что на Московском проспекте. Спросить два полуштофа дешевой водки, без закуски. Залегендировать визит». Подписи не было, да она и не требовалась — почерк был ему вполне знаком, по резолюциям на его рапортах и отчетах. Представить себе этого человека заигравшимся на бильярде до самого утра выходило как-то не очень, но это уже не наших, обер-офицерских, мозгов дело. Равно как и то, отчего вдруг Командор вообще оказался в Петербурге, тогда как по всем прикидкам ему следовало бы пребывать в Польше…

Вестовой меж тем требовательно протянул руку за прочитанной ротмистром запиской, многозначительно обвел глазами стены номера и, все так же безмолвно козырнув (ага!..), отбыл. Теперь, кстати, кое-что прояснялось (хотя прояснялось ли?..) и с принадлежностью посланца к морскому ведомству: офицеры Топографической службы Генштаба отбираются для той работы кто откуда (нередко, кстати, из настоящих военных топографов — как и он сам), а Командор-то был как раз из флотских…

2

— Докладывайте, ротмистр! — Командор был в партикулярном и, судя по осунувшемуся лицу, не ложился нынче вовсе. Бог ты мой, как же он сдал за последний год…

— Во второй декаде мая… двенадцатого числа, мы выступили из крепости Дзау-Джикау, имея задание аккуратно надавить на немирные кланы Дарьяльского ущелья, что тревожат своими набегами наших осетинских союзников. Кроме того, мы должны были, при необходимости, обеспечить силовое прикрытие работ Центрально-кавказской экспедиции Русского Географического общества…

— К делу, ротмистр, давайте сразу к делу! Отчеты ваши я, как вы догадываетесь, изучил, и интересует меня сейчас именно то, что в них не попало… Кого у них там осенила эта светлая идея — ликвидировать британскую экспедицию руками немирных горцев? Генерала или Наместника?

— Если бы! — мрачно хмыкнул ротмистр. — Все гораздо хуже: инициатива исходила как раз от клана Ата-Гири. Наместник — человек на Кавказе новый и проглотил наживку вместе с грузилом и поплавком: еще бы, есть возможность безнаказанно нагадить Владычице морей, да еще и прикупить, за те же деньги, лояльность крайне враждебного России немирного клана! То есть это он, дурашка, полагал, что покупает их лояльность, а на самом-то деле все обстояло ровно наоборот… В любом случае такого рода операции надо тщательнейшим образом готовить — от предварительной разведки до зачистки концов, чтоб наши уши ниоткуда не торчали. А полагаться тут на экспромты местных душегубов — это ж надо вообще мозгов не иметь…

— Это, конечно, верно, — кивнул Командор, рассеянно изучая акцизных орлов на початом, порядку для, штофе. — Но вам ведь, ротмистр, не понравилось тогда не только это и даже не столько это, нет?

Да уж… А какого черта, подумалось вдруг ему, раз уж я нынче все равно в отставке!

— Британцы в этот конкретный раз не нарушали никаких правил приличия: за пределы Unadministered territories не лезли, оружие местным кланам не раздавали и ни к чему их не подстрекали. Здешняя деятельность капитана Фиц-Джеральда ни на копейку не отличалась от того, чем в позапрошлом году невозбранно занимался по ту сторону Хребта, в Сванетии и Абхазии, ротмистр Расторопшин… Но главное — в другом. Да, по ходу нашей Большой Игры и нам, и британцам приходится иной раз прибегать к услугам не шибко приятно пахнущих туземных союзников. Но когда мы используем туземцев — это одно, а вот когда туземцы используют нас — это уже совсем про другое! И недоумков, которые прикармливают ручного — как им возомнилось — зверя человечиной, надо отстреливать на месте, немедля. Я понятно выражаюсь?

— Вполне. Кстати, предостеречь британцев — ваша инициатива или?..

— Или. Обошлось без меня: начальник русской экспедиции, как оказалось, стажировался в свое время в Гейдельбергском университете вместе с одним из Фиц-Джеральдовых геологов. Правильно говорят: «Мир — деревня»… Так что всего-навсего — «джентльмен помог джентльмену», никаких лишних вопросов.

— А вы потом, вызволяя этого самого джентльмена, уложили кучу подчиненных…

— Защита персонала и имущества Экспедиции, — бесцветным голосом откликнулся ротмистр, — была прописана в списке моих задач отдельной графой. А про благонравное поведение означенного персонала как непременное условие той защиты — что-то я такого пункта не припоминаю…

И — я ж в отставке или как?.. — махнул давно уже выставленную на стол, для антуражу, чарку водки, не чокаясь и не закусывая. Прости, Серега… простите, ребята, — не уберег я вас, так уж карта легла…

— Ладно, ротмистр… — прозвучало вдруг с того конца стола. — В сложившейся нештатной ситуации вы действовали в целом верно. Войну кланов пресекли в зародыше и малой кровью, международного скандала не допустили. И с «джентльменами» вышло весьма удачно, кстати… Как обычно, нарушили все, что можно, но — победителей не судят. Считайте, что служебное расследование закончено.

— Служебное расследование, — криво усмехнулся он в ответ, — подразумевает, между прочим, что человек состоит на службе. Или нет?..

— Верно. Только вот служба бывает разная. Для той, что я собираюсь предложить вам, нужен человек, привыкший действовать без особой оглядки на писаные инструкции, а главное — готовый к тому, что Родина, случись чего, открестится от него, не моргнув глазом: «Я не я, и лошадь не моя». Что, согласитесь, приличнее смотрится, когда он в отставке…

Ого! Так вот, похоже, почему приказ тот подписывал сам военный министр — и не по представлению ль Командора, кстати?

— Между прочим, — будто бы прочтя эти его мысли, продолжил Командор, — мое положение не больно-то отличается от вашего: генеральские аксельбанты мне, по вполне достоверным сведеньям, повесят в самое ближайшее время — ну, вы понимаете, что это значит. Но пока еще мне открыт доступ к секретному фонду Службы, и есть возможность сделать напоследок пару-тройку неподотчетных трат… Ну так как, Павел Андреич?

— Ладно, — позволил себе наконец улыбнуться он, — так тому и быть. Судя по тому, что меня растолкали ни свет ни заря, дело и впрямь срочное. Куда надлежит отправляться — в Константинополь, в Тифлис, в Тегеран?

— Судя по всему, в Америку. — Даже мимолетный отблеск той улыбки не вернулся к нему в ответ: похоже, дело совсем дрянь. — А насчет ни свет ни заря… Дело в том, что сегодня ночью умер министр колоний и этот упавший камешек может стронуть лавину таких масштабов, что и подумать страшно.

— Министр колоний? Опять?!

— Опять. Вредная для здоровья должность, как видите…

— Умер или убит?

— Хороший вопрос… Министр умер около полуночи в своем особняке на Морской. Официальный диагноз — «сердечный удар». Доктор Клюге, вызванный слугами и зафиксировавший смерть, неофициально предположил, что причиной удара было сильное нервное потрясение. И — совсем уже неофициально, тет-а-тет — уточнил: «Умер от страха». Министру было 52 года, в прошлом — боевой офицер; железное здоровье и сангвинический темперамент… И вот еще что, — с этими словами Командор развернул на скатерти носовой платок и продемонстрировал тщательно запеленатый в него серебристый цилиндрик. — Что это, по-вашему? Только пальцами не хватайте…

Некоторое время он озадаченно разглядывал вещицу, тщетно пытаясь сообразить — в чем же тут подвох? Потом сдался и доложил, что изделие представляет собой изготовленную из серебра копию унитарного патрона под револьвер Калашникова, ноль-сорок пять дюйма; курсант Расторопшин ответ закончил!

— Ответ неверный. Это не копия, а сам патрон. Он то ли покрыт сусальным серебром, то ли посеребрен при помощи гальванотехники. В момент смерти министр имел при себе револьвер, снабженный такими вот странными боеприпасами. В качестве дополнительной вводной: министр был родом из Западных губерний, где очень в ходу легенды об упырях и оборотнях, которых, якобы, можно убить только серебряной пулей. Ну а поскольку заряжаемые с дула «Лепажи» отошли в прошлое, серебряная пуля обрела нынче, как я понимаю, именно такой вот облик…

— Постойте! — ошарашенно откликнулся ротмистр. — Вы это что, всерьез — оборотни, серебряные пули?..

— О реальности существования оборотней я, вроде бы, не поминал ни единым словом; что ж до серебряных пуль, то одна из них непосредственно перед вами… И, кстати, не она первая — в смысле, не первая из имевших касательство к нашему с вами ведомству. Вы что-нибудь помните о графе Потоцком?

— О котором из них — о Яне?

— Разумеется.

— Пожалуй, только то, как он в 1805-м был прикомандирован к посольству князя Головкина ко двору китайского императора — отвечал там за научное прикрытие. Миссию они тогда провалили с треском: китайцы же не полные олухи — делегация под триста персон, среди них куча военных, куда вам столько? В Петербурге тогда не таясь писали — граф Воронцов, например, цитирую по памяти, — что «Целая шайка готовится ехать в Китай с Головкиным и с кучей разного народа… Я бы хотел, чтобы Китайский император, рассердясь на то, что с ними посланы инженеры, которые будут снимать планы и профили тамошних крепостей, приказал бы всех высечь от первого до последнего и потом выпроводить из его владений»; ну, так оно, собственно, и вышло — разве что без «высечь»: китайские пограничные чиновники стали вдруг требовать от российского посла выполнения китайских церемоний, с земными поклонами-коутоу и прочим в том же духе; пойти на это посол великой державы, разумеется, не мог — ну и не проехал никуда дальше Урги… Я читал когда-то на сей предмет официальный рапорт Потоцкого министру иностранных дел князю Чарторыйскому — его личная вина там была минимальна, но…

— Да, тот китайский эпизод в его карьере был провальным, согласен. Он вообще-то был весьма экстравагантный европейский интеллектуал, из «парижских поляков» — археолог и путешественник, с 1806-го — почетный член Императорской Академии Наук. Объездил все Средиземноморье: Марокко, Сицилия, Тунис, Египет, Кавказ — и наш и не наш, потом на Мальте вел какие-то наглухо засекреченные даже от нас дела с тамошним рыцарским Орденом, обведя вокруг пальца британских коллег. К службе в Азиатском департаменте МИДа его привлек, кстати, сам Чарторыйский… Забавно, что он понаписал кучу патриотической польской (и, соответственно, антирусской) публицистики, весьма яркой, для парижских монтаньяров он был «граф-гражданин», — а от Российской империи тем временем исправно получил, за реальную свою работу, чин тайного советника и орден Святого Владимира 1-й степени… А кроме всего прочего, он написал весьма любопытный роман, «Рукопись, найденная в Сарагосе», — не читали, часом?

— Нет, как-то не довелось…

— Рекомендую, весьма — только лучше в оригинале, по-французски. Сюжет там распадается на кучу эпизодов-загадок, каждая из которых может иметь как рациональное, так и мистическое объяснение, — и каждый раз «финал открытый», ответ оставляется автором на усмотрение читателя… Особенно интересно перечитывать это, зная, что текст писан высококлассным профессиональным разведчиком…

— Спасибо за рекомендацию. И что, сей международный авантюрист на русской службе стрелял в кого-то серебряными пулями? Или — в него?

— Вы будете смеяться, но — и то, и другое одновременно.

— Простите, не понял…

— В 1815-м граф застрелился в своем имении, Уладовке, — серебряной пулей. А пулю ту он самолично отлил из ручки серебряной сахарницы, да еще и освятил потом у капеллана; такие дела. А Уладовка та, между прочим, совсем рядышком с Бердичевым… таки себе. В общем, впечатление такое, будто он специально дарил писателю-преемнику роскошный сюжет для мистического детектива: секретная служба и серебряные пули, хасиды с их каббалистикой и мальтийские рыцари с их многотайными делами…

— Да уж… — пробормотал Расторопшин. — Большой оригинал, ничего не скажешь…

— Именно. Ладно, давайте к делу, ротмистр, — в день нынешний. Министр колоний, если вы помните, заступил на свой пост менее двух месяцев назад — после того, как предшественник его «в результате приступа головокружения» шагнул вниз с галереи Исаакиевского собора. Как он оказался посреди приемного дня в столь странном месте и в одиночку, без сопровождающих — так и осталось загадкой. Но, в любом случае, все случилось на глазах у кучи независимых свидетелей, которые в один голос подтверждают: никто посторонний к его высокопревосходительству не приближался и роковой шаг свой за балюстраду он сделал по собственному почину. Версию замаскированного под несчастный случай самоубийства голубенькие негласно проверили — по Высочайшему повелению — со всей дотошностью, но ни единого внятного мотива (ну, там, финансовые или семейные скандалы, вскрывшиеся гомосексуальные связи и тому подобное) не нашли. Так и осталось — «приступ головокружения»; странная история, конечно, ну да чего в жизни не случается… Но теперь-то вот — следующий! Ровно неделю назад новоназначенный министр колоний, пообщавшись с глазу на глаз со здешним представителем Русско-Американской компании, внезапно и без объяснений отсылает все свое семейство в смоленское имение, а из имения, напротив, вызывает в Петербург — срочно, телеграфом — двоих слуг: дядьку-ординарца, с которым они некогда прошли вместе всю Черкесскую кампанию, и опытнейшего ловчего. Вооружается револьвером с серебряными пулями и в результате умирает в своем особняке «от страха» — в полночь полнолуния… Не желаете ль подарить такой сюжетец графу Толстому?

— А почему Толстому?

— Ну, можно господину Загоскину, или кто там еще романы про упырей сочинял. А кому еще? — не полиции же…

— Вы хотите сказать, расследования не будет вовсе?

— Какое еще расследование, ротмистр, — шутить изволите?! Прикиньте, как это будет смотреться в газетах: «Русская полиция и секретные службы сбились с ног в поисках оборотня, подозреваемого в убийстве двух министров»… Да мы станем посмешищем всей Европы — и поделом!

Возникла пауза, по ходу которой Командор прислушался к перебранке слуг где-то в недрах заведения и с видимым раздражением продолжил:

— В любом случае, само то убийство (если там и вправду убийство) — не по нашему ведомству, и о том пускай голова болит у голубеньких ! Зато вот последствия этих двух смертей — опять же, вне зависимости от того, можно ли их строго-юридически счесть «насильственными», — это да, как раз по линии нашей Службы… Я вам больше скажу, Павел Андреевич, — если бы вы по-прежнему служили под погонами, мне и в голову бы не пришло посвящать вас в подробности гибели министра: к вашему заданию все эти готические романы прямого отношения не имеют, а меньше знаешь — крепче спишь. Но вы ведь нынче — в отставке, так что без раздумья умирать за Отечество, как положено офицеру, вроде как уже и не обязаны… Именно поэтому я не считаю себя вправе скрывать от вас привходящие обстоятельства: ведь те, кто готов и способен, при нужде, убирать русских министров, агента русской разведслужбы уничтожат с теми же примерно эмоциями, с какими вы прихлопываете комара. Вы погибнете тихо и бесславно, и ни Держава, ни Служба ни при каких обстоятельствах не придут вам на выручку — это, надеюсь, понятно? Так что я обязан дать вам еще три минуты на раздумье — последняя возможность выйти из игры. Таков порядок.

С этими словами Командор тяжело поднялся из-за стола и, сверившись с часами на цепочке (жест этот вышел у него каким-то беззащитно-штатским), выбрался в коридор, где вступил в приглушенный разговор с кем-то невидимым ротмистру. «Экая театральщина, — не без раздражения заметил про себя тот. — └Я знаю, что ты знаешь, что я знаю”… Ну, раз таков порядок — ладно, пусть их». И сухо доложил по возвращении начальства, что дополнительная вводная не повлияла на его решение принять предложение Службы. Вот если б ему сейчас предложили должность министра колоний — это да, был бы повод уклониться и поискать себе работу поспокойней, ну, хоть бы и тем же агентом-нелегалом на вражеской территории…

— Отставить смефуечки, ротмистр! — рыкнул Командор своим фирменным военно-морским басом и одарил подчиненного взглядом, способным заморозить Гольфстрим на траверзе Нассау. — И кстати: я намерен вас использовать вовсе не как агента-нелегала.

— Гм… Вам видней, конечно, но что я еще могу? — простой, незатейливый боевик…

— Мне нужно, чтоб вы оказались в Русской Америке; пока это все, никаких конкретных заданий — когда понадобитесь, вас там найдут. И крайне важно, чтобы вы оказались там совершенно открыто и легально, ни от кого не скрываясь. Вас наверняка ждут весьма суровые и хитроумные проверки, и потому в вашей истории не должно наличествовать никакого двойного дна: вы — офицер военной разведки, коего, как уж ведется в любезном Отечестве, в благодарность за многолетнюю смертельно опасную службу на южном пограничье вышвырнули в отставку без выслуги. Беспробудно пьете, разумеется, — кивнул он на початый штоф, — прикидывая, не стоит ли разом подвести подо всем черту посредством табельного «калаша»…

— Я, собственно, уже начал. В смысле — «залегендировать визит»…

— Да, тут чем проще, тем лучше… Так вот, есть основания полагать, что через небольшое время к вам обратятся с предложением — отправиться в Америку; вам следует это предложение принять, не сразу и с видимой неохотой. Вот, собственно, и все — пока, до особого распоряжения.

— Но я всю жизнь работал по Южному направлению и почти ничего не знаю о Русско-Американской компании! Ну, кроме общеизвестной болтовни, будто у них там чуть ли не Новгородская республика…

— Вынужден вас утешить: про Русскую Америку — нынешнюю — ничего толком не известно вообще никому, — саркастически покривился Командор. — Фактически мы знаем о них лишь то, что они сами считают нужным довести до нашего сведения, — знаете такие односторонние зеркальные стекла? Что, кстати, встречает полное взаимопонимание со стороны здешнего официоза: нету той Америки — и слава богу, вроде как нет известных странностей в кой-каких престолонаследиях — «апоплексический удар табакеркой» там, или «печеночный колик вилкой»… Впрочем, одно можно сказать с уверенностью: ни с поминаемой шепотками наших свободолюбцев Новгородской республикой, ни с европейскими Ост-Индскими компаниями — как это, напротив того, трактуют скороговоркой гимназические учебники — все это не имеет ровно ничего общего.

3

— Вообще-то никакой Русской Америки и быть-то на свете не должно, — приступил к рассказу Командор, бросив мимолетный взгляд на часы. — В том смысле не должно, что, оглядываясь назад, только диву даешься — сколько случаев должно было сойтись в нужной точке, чтоб такое вышло. Притом что каждый сам по себе, в отдельности — вроде бы и ничего особенного… Может, так оно и выглядит — настоящее чудо, а?

Ну вот, хотя бы: да, прогнал Петр Алексеевич прочь своего Алексашку с наказом на глаза боле не являться — так впервой ли? Милые бранятся — только тешатся… Кой черт понес его тогда в Америку, на старости лет изображать из себя Ермака Тимофеича? Вполне мог бы пересидеть грозу в своем дворце на Васильевском острове, лавируя между Ягужинским и Балакиревым, вернуть со временем расположение минхерца — мало ль способов! И так и остался бы в истории России не административным гением, а пустозвоном и феерическим казнокрадом…

Да, конечно: ресурсов любого рода в личном распоряжении Светлейшего (даже если вовсе не брать в расчет капиталы дюжины вошедших в дело богатейших купцов) хватало — может, и поменьше, чем у государства Российского, но вполне сопоставимо… Ну так как раз опыт того государства и показывает: можно пустить по ветру еще и не такие ресурсы — вложив их, к примеру, в строительство грандиозного галерного флота, сгнившего потом безо всякой пользы по распресненным балтийским гаваням… А Меншиков тем временем начинает свою «Конкисту» с того, что доставляет в Охотск — плюгавенький портишко на Пацифике, где отродясь не строили ничего, кроме примитивных кочей, — двоих (прописью: двоих) нанятых в Голландии за сумасшедшие деньги самолучших корабелов с неограниченным финансированием, неограниченными полномочиями на наем подручных («…Хоть из Патагонии!») и с задачей: за полтора года подготовить здесь, на краю земли, флот вторжения («…Можно одноразовый, плевать!»), способный разом перевезти через океан много поселенцев. «…Сколько это будет по-русски: └много”? — Н-ну, это значит реально много… скажем… тысяч двенадцать-пятнадцать на первый случай, о-кей? …Ну да, разумеется, это нереальная задача! — так будь она реальной, и нанимали б не вас, а кого попроще, и платили бы по другим расценкам. Короче: беретесь — нет?..» — вот, как я понимаю, все это тогда и звучало.

Заметьте: флот загодя строят под транспортировку поселенцев, которых пока еще нет в помине, в земли, которые пока даже не открыты: на тогдашних мировых картах от Калифорнийского полуострова, числившегося островом, аж до Чукотки — девственно-белое пятно. А как транспортировать через всю страну, сухопутьем, такую ораву в Охотск? Где их размещать, чем кормить? — «Потом, это все — потом!.. Проблемы следует решать лишь по мере их возникновения!..» В общем, все было в точности как в славном городе Одессе: «Жора, жарь рыбу! — И где та рыба?.. — Ты начинай жарить, а рыба будет!»… Ну, не сумасшествие ли? — да, конечно; или — гениальность. И определиться с диагнозом тут можно лишь по конечному результату предприятия; в данном случае вышло, что — да, гениальность!

Не люблю я всякой мистики, Павел Андреевич, но не оставляет меня отчетливое ощущение: Меншиков просто-напросто знал все заранее — ну, может, видение ему какое было или еще что… Знал и про закрытый залив с наилучшими гаванями на всем Пацифическом побережье обеих Америк (мимо входа в него, кстати, умудрились в свое время проплыть не заметив и англичане Френсиса Дрейка, и испанцы Родригеса Кабрильо и Себастьяна Вискаино), и про райскую субтропическую долину, где воткни черенок лопаты — и вырастет апельсиновое дерево, и про золотые россыпи — третьи в мире… А самое главное — знал, что времени ему отпущено, на все про все, два неполных года, а дальше Государь-реформатор простудится и начнется у нас тут такой бабский бардак, что наблюдать за тем предпочтительней будет с того берега Пацифики…

Дальше — больше. Сама идея заселять новые земли крепостными-подневольными, согласия ихнего не спрашивая, — чего ж тут, дескать, нового? Вон и Воронежский флот так строили, и здешние болота мужицкими костями до того качественно замостили, что Медный всадник и поныне стоит себе не покосившись, и Демидовская индустриализация, что аккурат об ту пору на Урале грянула, — все ведь на тех же крепостных… А вот то и нового, что — результат! Оказалось, всего-то и нужно, что относиться к людишкам даже и не «по-человечески», а просто с минимальной рачительностью: осознать, что, если этих переморишь — новых взять неоткуда и хозяйствовать по освященной веками методе «Ничего, бабы новых нарожают!» под Воронежем можно, а вот в Америке — шалишь! Ну и вышло у них там в итоге, что крепостные-то они вроде крепостные, да, — но поголовно вооруженные и формирующие, чуть чего, ополчение; такое, согласитесь, в России и в белой горячке никому не привидится, да и в либеральных Европах тож…

А куда ж было деваться, кроме как раздать оружие, когда с юга поперла «армия» вице-короля Мексики из прослышавших о золоте bandidos, а с севера и востока — орды немирных индейцев, слыхом не слыхавших о всяких европейских конвенциях насчет «нон-комбатантов»… Осознание того, что помощи ждать неоткуда, бежать некуда, а господский и мужицкий скальпы смотрятся похожими до неотличимости, — все это замечательным образом, как выяснилось, пресекает размышления на извечную тему: «Когда Адам пахал, а Ева пряла — кто тогда был джентльменом?» Ибо столь же замечательным образом ситуация та прочищает мозги и джентльмену — если есть чего прочищать; и всплывает в тех мозгах, откуда-то из исторической памяти, что оборонять мечом тех, кто тебя кормит и одевает — сохой и прялкой, есть не щекочущее нервы развлечение, а условие самого твоего существования: sine qua non. Что есть очень неплохая, оказывается, основа для пресловутого Общественного договора…

— И кто ж им дозволил эдакие договора-то заключать?

— А не у кого было тех дозволений спрашивать, поскольку связь с Метрополией мигом оборвалась: флот-то и впрямь вышел одноразовый — из сырой деревяшки строить пришлось, в точном соответствии со спецификацией… Как они вообще сумели доплыть до своего залива Петра Великого, вкруг всего северопацифического побережья — это уму непостижимо! Суда начали набирать воду сразу по сходе со стапелей, часть транспортов вообще потекла всеми щелями — такие пришлось бросать на полдороге, где придется, вместе с экипажами и поселенцами; так ведь даже и тем фантастически повезло с местом, и в итоге основали еще две отличные опорные базы на побережье, будущие Новоиркутск и Новотобольск. Ну а дотянуться до них отсюда, из Метрополии… Собственно, Светлейший по-любому мог бы облокотиться на чьи угодно руководящие указания, кроме личноминхерцевых, — но тут даже и не пришлось…

— А в России о них, выходит, просто позабыли?

— О нет, не просто забыли! отнюдь не просто! Множество людей — да весь Двор, почитай, за редчайшими исключениями — приложили вполне целенаправленные усилия к тому, чтоб забвение об Американской экспедиции стало по-настоящему полным. Это ведь просто подарок судьбы — что в развернувшейся по смерти Петра грызне за власть между столичными кланами этот ферзь придворных баталий, Меншиков, оказался заперт в самом дальнем углу шахматной доски и никак не способен влиять на петербургские расклады, на все эти интриганские двухходовки тех коняшек-офицеришек… И ей же Богу, Павел Андреевич, я где-то понимаю диссидентствующего историка Переслегина: останься тогда Меншиков в Петербурге и стань он регентом (в чем нет сомнений), и провластвуй ту же, отпущенную ему природой, дюжину лет — да, не было бы не свете никакой Русской Америки, но зато мы все жили бы сейчас в несравненно более приличном государстве. Впрочем, это так, к слову: история, как известно, не знает сослагательного наклонения…

А во всей красе тогдашняя камарилья показала себя через три года, когда горный инженер Клугер, искавший по заданию Компании залежи железа и меди, открыл на речке с непроизносимым индейским названием богатейшие золотые россыпи. Испания тут же заявила, что «земли окрест так называемого залива Петра Великого, искони именуемого заливом Св. Франциска, являются неотъемлемой частью Мексики», сходу выдумав для них название «Новая Калифорния», — о чем и уведомила Петербург в соответствующей посольской ноте. В Петербурге затаили дыхание, боясь поверить такой удаче: ну, уж теперь-то бывшему царскому любимцу точно крышка! И отправили «Его Высокопревосходительству губернатору Меншикову» инструкцию, являющую собой подлинный шедевр бюрократической казуистики, будто бы вышедший из-под пера плута-ярыжки из сказки — «Явиться к царю не пешим и не конным, не в платье и не нагишом, не с подарком и не без». В инструкции, начинавшейся с пафосной фразы «Где русский стяг единожды был поднят, его никогда впредь спускать не должно!», губернатору вменялось в обязанность обеспечить таковое неспускание на вверенных ему землях Новой Калифорнии; вместе с тем если губернатор своими действиями омрачит безоблачные отношения между Петербургом и Мадридом, а паче того спровоцирует русско-испанскую войну, то ответит он за подобное самоуправство по всей строгости, как за государственную измену. За неимением собственных каналов связи, инструкцию его высокопревосходительству отправили через Мадрид и Мехико, озаботившись, чтоб испанцам стало известно содержание депеши…

Через три месяца в Петербург пришел ответ — тоже кружным путем, через Компанию Гудзонова залива и далее через голландское посольство. Светлейший отвечал по пунктам. Во-первых, к моменту получения инструкций из Метрополии война между армией вице-короля Мексики и русскими поселенцами в Новой Калифорнии (ладно, пускай зовется так…) не только началась, но уже и успела закончиться: разбитая наголову мексиканская армия в беспорядке бежала к Сан-Диего, а преследовать ее, нарушив существующие границы, и в мыслях ни у кого не было. Во-вторых, Российская империя как таковая к означенному вооруженному конфликту не имеет ни малейшего отношения: военные действия вела частная армия Русско-Американской компании, при поддержке иррегулярных партизанских формирований из самих поселенцев (справка: разрешение на наем вооруженной охраны для верфей, приисков и прочего недвижимого имущества Компании содержится в подписанном Его Императорским Величеством «Артикуле к освоению Северо-Американских земель» — параграф 17, пункт «д»). В-третьих, «спустить русский стяг» над Новой Калифорнией вообще весьма затруднительно, ибо он никогда не был над ней поднят: земли те как спокон веку принадлежали, так и ныне принадлежат племенам индейцев-пенути, и лишь арендованы у них Компанией (на традиционные 300 лет, с продлением по умолчанию) в обмен на товары, оружие, а главное — на гарантии защиты от исконных врагов: кочевников-апачей и мексиканских работорговцев. На всякий случай, для тех, кто недослышал: арендатором ново-калифорнийских земель является Компания, а вовсе не российская Корона; по означенной причине — это в-четвертых — никакого «губернатора» в Новой Калифорнии нет и быть не может. Кроме того — это уже в-пятых! — на момент отбытия из России он, светлейший князь Меншиков, не только не занимал никаких государственных постов, но и вообще пребывал в глубочайшей опале; и если нынешнее обращение к нему как к «Его Высокопревосходительству губернатору» следует понимать как приглашение вернуться на государственную службу, то он вынужден это предложение отклонить: обязательства перед торговыми партнерами не позволяют ему в настоящее время сложить с себя обязанности Президента Русско-Американской компании. Писано в столице Новой Калифорнии Петрограде, число-подпись.

— Фантастическая наглость! Уважаю! И что — в Петербурге сумели проглотить это не поперхнувшись?

— Ну, поначалу казалось — на брегах Невы сгустились такие тучи и из них сейчас шандарахнет такая молния, что разнесет вдребезги не только обе-две Калифорнии, но заодно и всю Мексику с Панамским перешейком, и расколет Америку на два отдельных континента!.. Но потом всё как-то стремительно распогодилось. Дело в том, что той же почтой, через ту же Гудзонову компанию, в Петербург из Петрограда были перечислены деньги — и вполне солидные деньги: казначейству предлагалось оприходовать налоги, выплаченные за отчетный период Русско-Американской компанией, — подтвердив при этом кондиции и преференции, обозначенные в старом, петровском, «Артикуле»; русской императорской фамилии же — являющейся, согласно тому же «Артикулу», совладельцем-акционером Компании — просто-напросто причитались дивиденды за тот же отчетный период: получите и распишитесь! А надобно представлять себе состояние российских финансов на тот момент — казна раздербанена временщиками в полную ветошь, производство и торговля скорее мертвы, чем живы, в Европе никто уже в долг не дает, ни под какие проценты, — чтобы понять: это было пресловутое «предложение, от которого невозможно отказаться».

А главное — status quo, по серьезному-то счету, устраивало всех. Ну, есть где-то там, за морями-океанами, какая-то Калифорния, живут там сколько-то тысяч русских; в военной защите Метрополии не нуждаются, субсидий-субвенций от казны не просят, напротив того, исправно платят налоги — чем плохо? Царская семья заимела неплохую «прибавку к жалованью», двор перекрестился с облечением: Светлейший-то и вправду, видать, решил осесть в этой своей Америке насовсем и в столичных раскладах больше не фигура — ну, так и попутного ветра ему в корму!..

Правда, в царствование Анны Иоанновны при дворе распространилось мнение, что негоже, мол, такой высокодоходной компании оставаться в ненадежных частных руках и вгосударственных интересах следовало б изыскать какой-нибудь способ отобрать ее в казну. Однако ревнители государственного интереса, продвигавшие, разумеется, каждый свой прожект отъема компанейской собственности (а главное — последующего руления оной), втянули в свои дрязги сперва ближний круг императрицы, а затем и ее саму; чем вызвали крайнее монаршее раздражение, завершившееся историческим державным окриком: «Слышать впредь не желаю про ту Америку, ни от кого и никогда!» После чего «Та Америка» для Государства Российского канула в некое странное небытие, на манер града Китежа — к обоюдному, надо заметить, удовольствию. Соблюдать этот режим взаимного невиденья-в-упорбыло тем легче, что сколь-нибудь регулярного сообщения между Метрополией и Петроградом так и не возникло: те охотские верфи, сооруженные голландскими умельцами, сгорели вскоре дотла, причем злые языки утверждают, будто запылали они с обоих концов сразу…

— Что ж они там, так и не обзавелись собственным флотом?

— Обзавелись, конечно! Из тех двоих голландских корабелов один, перекрестясь, вернулся с честно заработанными деньгами в родной Лейден, к тюльпанам и мельницам, а вот второй — маэстро Ван-Хиддинк — ни с того ни с сего плюнул на блага цивилизации, продлил контракт с Компанией и сделался шефом тамошнего Адмиралтейства. Работал как каторжный и совершил-таки второе свое чудо: войну с Мексикой Колония встретила с каким-никаким, но флотом; сам вот только до победы не дожил — сердце сдало, помер в одночасье прямо у себя на верфях. Имущества, сказывают, после него осталось — ни разу не надеванный парадный камзол, библиотека и морской сундучок, набитый золотом: все его немереное адмиралтейское жалованье за все те годы — тратить-то его было, почитай, некогда; ну и конверт с завещанием, все чин-чином: внятных родственников, дескать, не имею, так что употребите те деньги на обучение смышленых ребятишек из неимущих семей в приличных мореходных училищах — голландских и английских. Бездуховный европеец, одно слово — нет чтоб о душе подумать… Так что всегда был у них там флот, как не быть. Просто тогда уже возникало то отношение к Метрополии, которое потом чеканно сформулировал их третий президент: «Мы к вам — если захотим, а вы к нам — если сможете».

И главное тут — структура коммуникаций: связь с Метрополией через Пацифику — морем до Охотска, а потом на перекладных через всю Сибирь — самой Колонии оказалась попросту ненужной. Как обычно, выяснилось, что «кружной путь короче»: связь с Европой — и с Петербургом в том числе, если понадобится, — через мексиканские порты.

Дело в том, что выиграть войну с полусонной Мексикой — это, как вы понимаете, не проблема; проблема — после этого выиграть мир, но им и это удалось! Конечно, немало помогло тут и то, что испанец — это, если приглядеться, «тот же русский, только в профиль»: та же органическая неспособность к европейскому ordnung’у и анархизм, мирно уживающийся с нутряным монархизмом внутри одной и той же черепной коробки; то же стремление ударить вдруг шапкой оземь и, нахлобучив заместо нее, на манер шлема, расколотый тазик, отправиться за тридевять земель освобождать заколдованных принцесс (вовсе о том не просивших); то же преклонение перед фантомами своей Великой Истории при крайней неприязни к нынешнему Государству во всех его реальных ипостасях…

Началось все с того, что многие бойцы мексиканской армии, попавшие в плен по ходу той «Шестинедельной войны» (в Мадриде, спасая лицо, объявили, что никакой войны, собственно, и не было — так, вооруженные стычки между мексиканскими и русскими золотоискателями на спорной территории, статус которой будет определен позже), после заключения перемирия наотрез отказались из того русского плена возвращаться. А дальше — никто и глазом не успел моргнуть, как калифорнийские кабальерос массово переженились на нежных светлокудрых северянках, а военные и гражданские служащие Компании — на страстных чернооких сеньоритах. Как-то сам собою решился и вопрос о «естественных границах»: таковой стала речушка со смешным для русского слуха названием Порсьюнкула (Поросячий ручей, по-нашему), по берегам которой выросли два пограничных поселка — Лос-Анджелес с южной, испанской стороны и Новоархангельское с русской. Поселки стремительно разрослись и слились в единый город, где русские перемешались с испанцами и индейцами до полной уже неразличимости исходных корней; именно здесь впервые зазвучало самоназвание калифорнийцы и обрело популярность демократичное обращение компаньеро, сделавшееся вскоре среди компанейского люда всеобщим, снизу доверху. Неудивительно, что испанский губернатор в Сан-Диего (имевший обыкновенно русскую жену и кучу родственников, ведущих дела и делишки с Компанией) прислушивался к мнению Петрограда с не меньшим вниманием, чем к указаниям далекого Мехико, а пуще того — Мадрида.

— Но все хорошее когда-нибудь кончается, верно? И вот о них вспоминают-таки в Петербурге…

— Да, и случилось это в царствие Кроткия Елисавет.

4

Вознесенная на российский трон вихрем бестолково подготовленного, но отважно исполненного pronunciamiento дочь Петра Великого была красавица и умница, и первое из этих обстоятельств, к сожалению, почти полностью заслонило от потомков второе. Ей не слишком повезло с историографами: царствование Елизаветы Кроткой как-то всегда терялось в тени блистательного правления ее преемницы, Екатерины Великой (добывшей, кстати, престол не менее предосудительным способом, но, как позже сама же она и отлила в бронзе по иному поводу, — «Победителей не судят»). В итоге Елизаветинская эпоха вошла в анналы лишь великолепием двора (подлинное воплощение Галантного века!) да взятым на штыкБерлином и прочими блестящими, но абсолютно никчемушными победами русского оружия в чужой Семилетней войне.

Между тем кроткой императрице выпала весьма нетривиальная историческая задача: продемонстрировать миру, что Россия, при всех ее странностях и несуразностях, — это все-таки нормальная европейская страна; и ведь — получилось! В числе прочего она, опять-таки отдавая дань тогдашней моде, снарядила в кругосветное плаванье пару фрегатов для демонстрации Андреевского флага ближним и дальним, наказав — одно уж к одному — заглянуть на пацифическое побережье Америки: есть там какое-то странное русское поселение, оттуда в столицу регулярно шлют деньги — и никаких челобитных, тогда как обычно бывает ровно наоборот…

Отчет о визите государыню, прямо скажем, ошеломил: монумент, обнаружившийся под сдернутой холстиной, и вправду завораживал. Оказывается, за пару с небольшим десятилетий там, на берегах залива Петра Великого, вырос большой город с каменными домами о трех этажах и первоклассным портом. Помимо Петрограда имеются еще три крупных поселка, которые по сибирским меркам можно уже смело числить городками, — Новоиркутск, Новотобольск и Новоякутск — и полтора десятка укрепленных факторий с деревянными фортами. Население Колонии перевалило за 30 тысяч, а если считать с принявшими православие индейцами и алеутами — приближается к 40. Компания контролирует почти все пацифическое побережье Северной Америки, от испанской части Калифорнии на юге до обширного полуострова Новая Сибирь (по-местному — Алахаска) на севере, и гряду островов, протянувшуюся правильной дугой от южной оконечности Новой Сибири почти до Камчатки — архипелаг Меншикова. Картографическая съемка берегов Северной Пацифики в первом приближении завершена; ничего похожего на легендарный Северо-Западный проход, к сожалению, так и не обнаружено.

Средняя часть побережья, южнее Новой Сибири, представляет собой запутанный лабиринт скалистых островов и глубоких фьордов, населенный немирными индейцами-тлинкитами. Тлинкиты — храбрые воины и умелые мореходы, народ их многочислен и даже обладает начатками государственности, так что боевые ладьи этих «индейских викингов» были постоянным кошмаром для прибрежных поселений Колонии; Компания вела с этими племенами долгую тяжелую войну и недавно замирила-таки их (как опасаются в Петрограде — ненадолго). С востока Колонию тревожат набеги конных кочевников — апачей и сиу, живущих в горах и степях за Калифорнийской долиной. С населяющими Долину оседлыми племенами пенути и алеутами с островов Меншикова отношения, напротив, сложились вполне дружественные: мирные индейцы охотно внемлют слову Божьему и обращаются в православие, а главное — весьма ценят оказываемую им защиту от воинственных соседей, апачей и тлинкитов. Крещеные индейцы имеют в Колонии те же права, что и русские (в том числе — право на свободное ношение огнестрельного оружия), а детям от смешанных браков Компания оказывает предпочтение при приеме на службу, требующую общения с аборигенами.

Других врагов, кроме немирных индейцев, у Колонии нет: отношения с испанской Калифорнией фактически союзные, а поселений иных европейских держав на берегах Северной Пацифики не имеется. Тем не менее она располагает вполне серьезными вооруженными силами; они состоят из двух частей — небольшая профессиональная армия (числящаяся «частными охранными подразделениями» Компании) и ополчение, куда при нужде призывают всех колонистов, способных носить оружие. Кавалерию у них там традиционно формируют из испанцев, артиллерию и линейную пехоту — из русских, а отряды разведчиков-коммандос — из союзных индейцев; старшие офицеры в большинстве своем выходцы из Франции, младший командный состав же целиком из местных, называющих себя «калифорнийцами» (все они, впрочем, обучены в европейских военных училищах). Та же картина и во флоте: капитаны с первыми лейтенантами — иностранцы, преимущественно голландцы, а проходящие службу под их началом мичмана и гардемарины — поголовно калифорнийцы.

Армия, как уже сказано, невелика, но опытна, отлично оснащена и организована с полным пониманием стоящих перед ней стратегических задач — чисто оборонительных. Успешно воюя с индейцами, она, разумеется, и помыслить не может сойтись «в честном бою, острием против острия» с экспедиционным корпусом какой-либо из великих держав. Однако, обладая огромным опытом «лесной войны», а главное — пользуясь безоглядной поддержкой поголовно вооруженного местного населения, она способна стать ядром такого партизанского движения, что мало не покажется никакой Великой армии; испанское воинство вице-короля Мексики однажды уже испытало эту стратегию на своей шкуре…

То же касается и флота. Настоящий Navy Колонии состоит всего из трех малых 32-пушечных фрегатов и 48-пушечного фрегат-флагмана (6-й и 5-й классы боевых кораблей по британскому стандарту), которые постоянно крейсируют в тлинкитских водах. Однако большинство торговых судов Компании снабжено усиленным, почти вдвое от обычного, пушечным вооружением; вообще-то это делалось для борьбы с тлинкитским пиратством, но при нужде они сами с легкостью могут быть превращены в каперов. Основные гавани Колонии защищены береговыми укреплениями, воздвигнутыми по последнему слову военно-инженерной мысли германскими фортификаторами и оснащенными новейшей французской дальнобойной артиллерией «от Грибоваля»; сие, как легко догадаться, уж точно — не от тлинкитов… Скрываясь за этими твердынями, а при необходимости находя убежище в портах дружественной Мексики, каперский флот Компании способен надолго парализовать морскую торговлю любой державы. Понятно, что если дело пойдет-таки на принцип, Владычица морей, к примеру, безусловно сумеет произвести «окончательное решение Калифорнийского вопроса». Однако для этого потребуется не стремительная карательная экспедиция, а настоящая, полномасштабная, а главное — затяжная война; война, к концу которой Лондонская биржа и страховая компания Ллойда исплачутся кровавыми слезьми.

Создать столь эффективную — хотя и недешевую — военную структуру помогли Компании сперва колоссальные личные капиталы ее первого президента, Меншикова, а затем — весьма кстати подвернувшиеся золотые россыпи; в некотором смысле калифорнийское золото кормит армию, а армия охраняет источник того золота. Для экономики Колонии в целом же золотодобыча сейчас роль играет второстепенную, а главную — пушной промысел на севере, в Новой Сибири, и сельское хозяйство на юге, в Калифорнийской долине. Ну и торговля, само собой: изумрудно-золотые вымпелы Компании примелькались уже не только у берегов Китая, но и в Южных морях.

Сельскохозяйственное производство в Долине организовано в виде крупных поместий, на манер испаноамериканских hacienda: владельцем земли (формально — арендующим ее, на сотни лет, у местных племен) является Компания, раздающая свои угодья в субаренду крестьянам — тем самым меншиковским мужикам и их потомкам. По когдатошнему их уговору со Светлейшим тот в своем завещании переписал людишек чохом в собственность Компании — так что теперь они вроде как и не барские крестьяне, и не государевы, а вообще не пойми чьи… Трудятся, однако, как пчелки, «як для сэбэ» — ну, и в итоге кормят досыта не только себя вместе с прочей Калифорнией, но и все северные поселения. Так что Новая Сибирь (населенная, в отличие от Долины, по большей части старообрядцами) смогла забыть как страшный сон свои героические попытки первых лет взращивать там, под Полярным кругом, ячмень с репой и занялась серьезными, высокодоходными делами: промыслом морского зверя и разработкой рудных залежей.

Да что там Новая Сибирь — те калифорнийские угодья, как выясняется, давно уже кормят, без особой помпы, и все пацифическое побережье Сибири старой, причем не только хлебом, но и лимонами — первостатейное, оказывается, средство от тамошней цинги! Не Христа ради, понятно, кормят — в обмен на ту же пушнину, которую везут потом в Китай, а вырученное китайское серебро уже через голландскую Ост-Индскую компанию с ее банками… впрочем, там дальше начинается такая мировая финансовая паутина, что в ней и сам Генеральный ревизор казначейства запутается, как эфирный мотылек. Забавно, кстати, что именно русские купцы додумались наладить в Калифорнийской долине настоящее виноградарство и теперь гонят тамошние мадеру и херес в Мексику — контрабандой, поскольку Испанская корона требует от своих колоний покупать вино исключительно в метрополии, по грабительской цене, разумеется; ну а уж как объегорить родимое Государство — ни дна б ему, ни покрышки!.. — тут русский с испанцем найдут общий язык не с полуслова даже, а с полувзгляда…

Короче, экономика Колонии вполне самодостаточна и в связях с Метрополией, вообще-то говоря, не нуждается вовсе. Даже монету они чеканят сами — по образцу золотой гинеи британской Ост-Индской компании: калифорнийский клугер (по имени первооткрывателя тех россыпей) тянет, если пересчитывать через серебряный песо, примерно на полтора здешних империала и имеет широкое хождение по всей Испанской Америке. Компания давным-давно ведет торговые дела с европейскими Ост-Индскими — и голландской, и британской, и французской, — а ее ценные бумаги идут нарасхват на всех мировых биржах. Кстати, Компания имеет свои представительства в Амстердаме и Лондоне, а в Петербурге — сами понимаете что.

…Дочитавши тот отчет, кроткая императрица грозно осведомилась: как могло случиться, что она, монархиня, узнает обо всех этих американских делах последней, после своих подданных (тут она раздраженно отчеркнула августейшим ногтем соответствующее место на полях), давно уже, оказывается, заведших с той Америкой торговлю — и, кстати, наверняка в обход налогов? Ей смущенно ответствовали, что-де предместница ее, Анна Иоанновна, как-то раз публично выразила пожелание «ничего впредь о той Америке не слышать, ни от кого и никогда». Ну а поскольку характер та имела вздорный и мстительный («Вам ли того не знать, Ваше Величество?..»), а провинившиеся языки имела обыкновение отрубать вместе с головой, ни у кого так и не хватило духу проверить на себе — насколько всерьез это было сказано. Ну, с той поры так оно и повелось… как говорится, «исторически сложилось»… не вели казнить, матушка!

— Да что проку вас казнить, — кротко и печально молвила императрица. — Можно подумать, новые будут лучше — разумнее и расторопнее… Ладно, я принимаю дела в том виде, в каком их застала. Немедля приглашайте этого их Президента в Петербург да глядите — чтоб со всей уважительностью и обходительностью! Впрочем, нет — лучше уж я ему сама напишу… р-работнички… царя небесного…

Императрицыно приглашение застало Петроград врасплох, хотя ждали чего-нибудь подобного все эти годы: обычное дело — «авось да пронесет»… Обсудить вызов и выработать наконец позицию «по Петербургскому вопросу» собралась на экстренное совещание вся Конференция двенадцати негоциантов, в полном составе; поскольку кое-кому из участников пришлось, бросив все дела, добираться в Петроград из Новой Сибири, времени на предварительный анализ позиции у них было предостаточно. Позиция та, по прикидкам, выходила патовой, что Негоциантов-то как раз устраивало, хотя…

Начали, для разминки, с вопроса протокольного: чего дарить-то будем Государыне — не сервиз же из чиста-золота? Кто-то припомнил, что на днях в тайге под Новоякутском срубили небывалую секвойю, двадцати с гаком саженей в обхвате; если годичные кольца не врут, секвойя та помнит еще Троянскую войну — так вот, не смастерить ли из цельного ее спила невиданный в мире стол, с аллегорическими инкрустациями на тему «Илиады». Если что — умелец Евсеич с третьего участка на такие штуки мастер, надо б ему только картинки показать из того эльзевировского издания Гомера, ну, что от маэстро Хиддинка осталось… Затею с аллегориями, однако, по размышлении отвергли: роль Елены вряд ли придется по вкусу самой императрице, а отразить ее в виде полуобнаженной Афродиты, выигрывающей конкурс «Мисс Олимп», — в Петербурге могут это не так понять… Купчина Володихин же, выражая мнение большей — старообрядческой — части Негоциантов, мрачно пробасил, что секвойевый пень тот подвернулся как нельзя кстати, но изготовить из него надо, конечно же, не стол, а эксклюзивную плаху на двенадцать персон; вручать ее отправимся самолично, всей Конференцией — чего тянуть-то? Тут все, как по команде, оглянулись на Президента.

Третий президент, Петр Андреевич Епанчин, был молод, на высокий пост свой заступил без году неделя, причем — чего уж греха таить! — скорее не в силу собственных талантов, а как компромиссная фигура, более или менее устроившая соперничающих между собой «тяжеловесов». Проявить себя в деле пока не имел случая, хотя хорошо образован (Геттинген и Саламанка), аккуратен и дипломатичен (весьма успешно возглавлял до того Амстердамское представительство Компании), да и в истинной вере тверд — что немаловажно. Шутки шутками, но ведь парню-то, весьма возможно, с той аудиенции и вправду — прямиком в Петропавловку!

Тот, однако, полагал иначе. Идея с секвойевой плахой, широко улыбнулся он Высокому собранию, безусловно хороша, но запоздала лет на восемь: такой подарок открыл бы нам путь к сердцу Анны Иоанновны, но вряд ли его оценит должным образом Елизавета Петровна, отменившая недавно в Российской империи смертную казнь… Однако шутки в сторону, компаньерос: императрица, насколько можно судить по независимым отзывам, человек добрый и — что гораздо важнее — в высшей степени разумный. Сие означает, что она, похоже, не склонна отмораживать себе уши назло бабушке и резать куриц, стабильно несущих золотые яйца, приговаривая «На идеологии мы не экономим!»

Хочу напомнить вам, компаньерос, что Императорская фамилия — и это великое благо для нас всех! — крупнейший акционер-совладелец Компании, так что Ее Величество имеет абсолютно законное право поинтересоваться состоянием наших финансов. Вот именно в этом качестве я и отбываю в Петербург: как наемный управляющий — каковым я, собственно, и являюсь, — вызванный для отчета на собрание внешних акционеров. Акционеров тех — одна штука, но это ровно ничего не меняет в статусе сторон: я — лицо вполне подотчетное собранию акционеров, однако вмешиваться, через мою голову, в оперативное управление хозяйственной и иной деятельностью Компании они не вправе. Вот этой линии мы и станем держаться в Петербурге; и прошу срочно подготовить для меня подробную сводку по выплатам дивидендов, налогам и реинвестициям за все годы — в этой части, как я понимаю, наша бухгалтерия прозрачна, словно слеза херувима?

Следующий пункт. Я полагаю, компаньерос, что наша стратегия по части связей с Метрополией должна быть сформулирована так: «Мы к вам — если захотим, а вы к нам — если сможете». Чем позже они смогут к нам — со всеми своими фискалами, профосами и обер-прокурорами, — тем лучше, это ясно, но ведь рано или поздно они все равно до нас дотянутся… Так вот, наш шанс — единственный, как я понимаю, — это доказать им свою незаменимость, причем именно в нынешнем нашем зазеркальном статусе. И еще — онимогут себе позволить следовать за событиями, а мы обязаны предугадывать и опережать их. К примеру, нам придется самим наладить какое ни на есть сообщение с Метрополией — не дожидаясь, пока они это сделают за нас; на что я и прошу сейчас санкции Высокого собрания…

Что же до инфернальных корней Петербургской власти и ее причащения от Антихриста, — нависающе оборотился он к встопырившему на этом месте бороды и набравшему полны ноздри возмущения старообрядческому флангу, — то я, данной мне вами властью, богословский диспут на эти увлекательные темы решительно пресекаю и предлагаю перейти к практическим пропозициям. — (Старообрядческий фланг растерянно опорожнил легкие, приступивши внутри себя к мимическому обмену мнениями: «Да-а, похоже, недооценили мы тогда паренька… Далеко пойдет, однако!») — И кстати, компаньерос, прошу не забывать: мы пока всецело исходим из разумности Метрополии и рациональности ее мотивов, что, мягко говоря, не бесспорно; так что завершение тех переговоров по обоюдно-провальному, Петропавловскому, варианту вероятно весьма и весьма… Однако по этой части мы с вами все равно ни на что отсюда повлиять не в силах — так положимся же на милость Господню!

И перекрестился двуперстно.

5

Если означенные Петроградские события могут быть нами лишь гипотетически реконструированы, то ход исторической аудиенции, данной Императрицей Российской третьему президенту Русско-Американской компании, известен во всех деталях из воспоминаний присутствовавших на той встрече графа Никиты Панина и вице-канцлера Бестужева-Рюмина; при диаметральном расхождении в оценках (Никита Иванович искренне восхищается прозорливостью Государыни и ее дипломатическим даром, тогда как мемуар Михаила Петровича смахивает своей тональностью на рассказ чиновника-пуританина о протокольном посещении им выставки эротического искусства) в части фактов — а они весьма удивительны! — заметных разночтений между теми записками не наблюдается.

Императрица начала с того, что раскрыла переданный ей накануне финансовый отчет Компании (эксперты из Казначейства трудились над ним три дня кряду — выжимали-перекручивали, и кое-что, представьте, накапало-таки…) и поинтересовалась, отчего дивиденды по акциям Императорской фамилии существенно выше, чем у прочих главных акционеров, — и этот дебютный ход, по впечатлению Панина, застал президента врасплох. Тот объяснил, что все остальные, американские акционеры давно уже отказались от большей части своих прибылей, реинвестируя их в экономику Колонии. Правильно ли я поняла, нахмурилась императрица, что выигрыш мой временный, а затем доля собственности Компании, приходящаяся на привилегированные акции, уменьшится? Да, такое может случиться, Ваше Величество, почтительно склонил голову президент: доля уменьшится, но сама-то сумма дивидендов при этом возрастет! Нет, мне не нравится эта идея, отрезала императрица; а что, кстати, говорит на сей счет устав Компании?

Казначейские не даром ели свой хлеб: этот пункт устава и вправду был прописан не слишком внятно. Но ведь, Ваше Величество! — нежданно-негаданно оказался перед необходимостью оправдываться президент, — не могли же мы самочинно распоряжаться вашими деньгами, вкладывая их в негоции Компании! Да, это проблема, великодушно согласилась императрица; думаю, во избежание подобных казусов в будущем мне следует активнее участвовать в управлении своей долей компанейской собственности. Лицо, мною на то уполномоченное, — ну, хоть для примера ты, Никита Иванович! — должно иметь голос в решении дел Компании, такой же, как и у прочих Двенадцати негоциантов, или я не права? Вы правы, Ваше Величество, еще почтительнее склонился президент (о черт, и вторая юридическая зацепка — отсутствие в уставе Компании четко оговоренного ограничения прав держателей привилегированных акций — отыскана безошибочно!..), однако осмелюсь напомнить, что по регламенту Конференции Двенадцати негоциантов она может принимать свои решения лишь на землях Компании, сиречь — в Петрограде… Что ж, приподняла бровь императрица, если гора — по регламенту — не идет к Магомету… Никита Иванович, поезжай тогда к ним ты, голубчик! — будешь представлять там мою особу, ну и вообще…

Вице-канцлер не без сожаления отмечает на этом месте, что низвергнутый фаворит, хотя и был захвачен врасплох, ссыльное назначение свое воспринял даже не то чтоб стоически, а и с облегчением: борьба с подружившимися против него придворными партиями Разумовского и Шувалова была уже проиграна вчистую, а личные отношения его сматушкой зашли в тупик; сам Панин впоследствии писал, что решение удалить его от двора и отправить на край света, в Америку, для государыни было тактически верным, а для него самого — воистину спасительным, и не похоже, чтоб он тут лукавил.

Как бы то ни было, Никита Иванович, будучи кооптирован в коллегию Негоциантов, оказался не просто «человеком на своем месте», а одной из ярчайших фигур в тамошнем правительстве: энергичный администратор, отважный и харизматичный командир (взять хоть обросшую легендами историю о том, как он с горсткой новосибирских ополченцев и союзных индейцев усмирил воинственные племена, покушавшиеся на стратегически важные для Колонии медные копи по реке Атна), тонкий дипломат (на его счету в высшей степени успешные переговоры и со Святым Престолом о разделе «сфер влияния» католических и православных миссионеров в Калифорнии и Техасе, и с Компанией Гудзонова залива — о границе владений) — и все это в сочетании с какой-то маниакальной честностью (за все годы граф не принял из рук Компании ни рубля сверх жалованья, установленного для него самой императрицей, хотя попытки отблагодарить его были разнообразны, хитроумны и зачастую даже искренни). Главное же — Елизавета Петровна заложила этим назначением традицию, коей потом неукоснительно следовали все российские самодержцы: их личные представители в правлении Компании всегда были людьми вполне безупречными. И то сказать: на российском престоле оказывались порою персоны весьма своеобразных воззрений и привычек, однако там, где дело напрямую касалось денежного содержания самой Императорской фамилии, его сохранения и преумножения, все они начинали действовать на удивление здраво… Каковое обстоятельство и породило ядовитый анекдот, авторство которого приписывают то мизантропу Щербатову, то русофобу Чаадаеву: «Может ли российский сановник быть одновременно и умным, и честным? — Да! Но только один. Да и тот всегда в Америке…»

…Нам, однако, пора вернуться в залу Зимнего дворца, где императрица успела тем временем столковаться с президентом насчет открытия в Петербурге представительства Компании (вице-канцлер силился тут страшными глазами подсказать государыне: «Что вы делаете, Ваше Величество, — ведь это выглядит де-факто как обмен посольствами!», однако был ею безмятежно проигнорирован). Засим, успешно не поскользнувшись на той обледенелой тропинке, высокие договаривающиеся стороны рука об руку спустились по ней к схваченной первым морозцем речке и продолжили совместную прогулку уже совсем по льду, отчетливо постанывающему под сапогами: вопросы вероисповедания, пропади они пропадом — тут ведь одно резкое движение, и…

Императрица заинтересовалась, отчего Компания предпочла арендовать земли у местных племен, вместо того чтобы просто привести тех в русское подданство — как это спокон веку делалось, например, при покорении Сибири. Может быть, эту… ошибку не поздно еще исправить? — тем более что американские туземцы, как она слыхала, охотно обращаются в православную веру… Не думаю, Ваше Величество, чтоб наши индейцы вознамерились вдруг перейти под власть Российской короны, покачал головой президент (явственно ощутив, как тот ледок под его подошвами зловеще просел), — и как раз потому, что все они давным-давно крещены в православие. Вы хотите сказать, чуть приопустила уголок рта императрица, что те, кто нес им свет веры Христовой, были… э-э-э… Да, Ваше Величество, — все они были раскольники, ну, или двоедане, это как вам тут привычнее… Да-а-а, протянула императрица, могу себе представить, чего они понарассказали бедным, доверчивым дикарям о нашей Империи… кстати, о двоеданах: обложение старообрядцев двойной податью давно отменено — или вы там не в курсе? Это хорошая новость, Ваше Величество, степенно кивнул президент; а как насчет всего остального, ну, там — запрета обращать в старую веру даже собственных домочадцев? запрета занимать общественные должности? невозможности свидетельствовать в суде против новообрядца?.. Можно уже сообщить нашим «бедным доверчивым дикарям», что все это осталось в прошлом?

Ну что ж, вздохнула императрица, разом разряжая обстановку и помогая спутнику аккуратно перебраться с треснувшего льда на цельный: православные те туземцы нынче — и ладно, главное ведь чтоб не католики! Так точно, Ваше Величество, четко принял подачу президент, католические миссионеры — они тоже тут как тут, отцы-иезуиты народ такой, что чуть зазевался — подметки срежут, тут уж кто из наших пошел проповедовать слово Божье — тот и пошел… И потом, у нас в Америке вообще как-то не в заводе, чтоб между своими верами меряться: земля вокруг чужая, неласковая, русских — горстка, так еще и меж собой собачиться, что ль? — чтоб к нам апачи заявились третейским судьей на диспут о сугубой и трегубой аллилуйе?.. Светлейший князь Алексан Данилыч, президент наш первый, так сразу и постановил: заповеди Божьи — они ведь для всех были писаны, вот их и соблюдайте, а уж сколькими там перстами знаменье надо творить — о том Господь после рассудит, а Он милостив и всеблаг! Так и живем с той поры — если и не в любви, так точно в согласии, без того чтоб друг дружку поучать, как свекровь невестку…

А как тогда насчет католиков — ну, гишпанцев, полюбопытствовала императрица, удивительным образом не выказывая даже признаков гнева; для них-то заповеди Божьи теми же словами записаны, даром что по-латински — их вы, стало быть, тоже у себя привечаете? Со всей охотою привечаем, Ваше Величество, впервые, пожалуй, за весь разговор по-настоящему расслабился в улыбке президент; хороший они народ, легко с ними. Души улавливать им в своих землях не дозволяем, конечно, — ну, так и в здешней жизни чужие сети проверять не след, утопнуть за эдакое проворство можно на раз; а во всем остальном — живи на здоровье, как у нас говорят: «Плати подать да и молись хоть черту в ступе!» В Новоархангельске смешанных браков уже за четверть, молодежь калифорнийская — те едва ль не поголовно двуязычные, да и обычаи друг у дружки перенимать норовят…

И какие ж из гишпанских обычаев вам особо по нраву пришлись? — поощрительно рассмеялась императрица. А то, сделался напротив серьезным-пресерьезным президент, как они приучены слово свое держать. И что честь у них ставят выше жизни не только оружные люди, а и землепашцы. А главное — клятва, какую они спокон веку королям своим приносили: «Мы, те, кто ничем не уступает тебе, клянемся тебе, ни в чем не превосходящему нас, что принимаем тебя как своего короля и господина, если ты оставишь нам наши свободы и законы. Если нет — нет». И очень нам всем, Ваше Величество, этот гишпанский подход по сердцу пришелся: «Если нет — нет»…

Вот так вот взять — и подпрыгнуть ни с того ни с сего на том хлипком ледке, чтоб молниями разбежались во все стороны, и под ноги спутницы тож, змеящиеся трещины… Что ж ты натворил, дурашка, ведь так хорошо все шло! — сокрушился про себя Панин, успевший проникнуться немалой симпатией к молодому президенту; вице-канцлер — тот просто побелел в зелень, будто силясь слиться до незаметности с фисташковой обивкой залы, на манер хитроумного тропического ящера-хамелеона… Никита Иванович глянул на императрицу, тщетно пытаясь предугадать, в какие причудливые формы отольется сейчас монарший гнев, — однако ничуть не бывало: та являла собою то самое воплощение расчетливого безумия, или безумного расчета, что и в достопамятную декабрьскую ночь, когда рухнувший уже было и погребший под своими руинами всех причастных мятеж был чудесно спасен парой фраз, брошенных ею в горстку растерянных солдатиков: «Знаете ль вы, чья я дочь? — так ступайте ж за мною, ребята!»

Повинуясь столь же, похоже, безошибочному наитию, государыня отчеканила со странной усмешкой: «Слово не воробей, господин президент: пускай будет по-гишпански, так, как вами говорено! Я оставляю вам ваши свободы и законы — что выросло, то выросло. А вот вы в свой черед — готовы ль слово держать, как те ваши гишпанцы?..» Да, Ваше Величество, только и смог вымолвить пойманный за язык президент («Господи, вразуми там, в Петрограде, наших твердолобых — неровен час разопрутся, и как тогда?»), да, мы готовы, и… и этого хватит? А чего ж еще, весело удивилась императрица, вы ж там вроде как по Божьим заповедям жизнь обустраиваете, а в Писании на сей предмет ясно сказано: «Да будет слово ваше: да — да, нет — нет, а что сверх того — то от лукавого»; хотите еще чего-нибудь попросить — просите сейчас, самое время!

А ведь попросим, Ваше Величество, отважно (чтоб не сказать безрассудно) перехватил инициативу президент; и коль уж мы пошли по Священному Писанию — «Отпусти народ мой!» Те 40 тысяч раскольников из порушенных Веткинских поселений, что сосланы из Белой Руси в Сибирь, — они ведь вам тут, видать, совсем лишние, ну а нам так в самый раз будут! Вы забываетесь, поджала губы императрица, и в голосе ее впервые звякнуло настоящее раздражение; воистину сказано — дай вам палец… Как вам будет угодно, Ваше Величество, с деланным смирением пожал плечами президент; мы слишком буквально восприняли ваше дозволение обратиться с просьбой к Российской Короне — в первый раз, он же и последний. …Да, слово не воробей, после секундной заминки задумчиво повторила императрица; спасибо за напоминание, господин президент, — Российской Короне и вправду следует уважить эту вашу, первую-и-последнюю, просьбу!

На этой мажорной ноте аудиенция завершилась, и государыня, отпустив восвояси заморского гостя, осталась с глазу на глаз со своими советниками — «Ну, что скажете?»

— Это немыслимо, Ваше Величество! — трагически возопил вице-канцлер Бестужев. — Согласиться на эти их «свободы и законы»! Ведь у России теперь практически не осталось средств воздействия на них!..

— А до сего дня такие «средства воздействия» у нас, стало быть, имелись? — ядовито осведомилась государыня. — Вознамерься, допустим, вчера тамошние раскольники уйти всей общиной в чужое подданство, ну, хоть на манер тех же некрасовцев, — и как бы нам отсюда тому воспрепятствовать? Соли им на хвост насыпать?..

— Это было блестящее решение, Ваше Величество: положиться на их слово, — вступил в разговор Панин. — Думаю, этим ходом вы обезоружили кое-кого в Петрограде.

— Я вот тоже полагаю, что доверие и честность — весьма прибыльная политика. Не думаю, чтоб они испытывали к нам особо теплые чувства, но есть надежда, что стерпится — слюбится… если не натворим каких-нибудь духоподъемных глупостей, на пару. Браки по расчету, как известно, самые прочные.

— Но Ваше Величество! Они ж там, если вдуматься, даже и не русские уже, а так… русскоязычные… — и пальцы Бестужева дернулись в непроизвольном брезгливом жесте, будто отряхивая разом налипшее на них свежепридуманное словцо.

— Ну, неплохо уже и то, что они не англо- и не франкоязычные. Что над землями Компании не развевается русский триколор — это, конечно, прискорбно, но зато и для Юнион-Джека та Северная Пацифика нынче худо-бедно закрыта. А вам, вице-канцлер, — сухо подытожила государыня, — следовало бы завести себе какой-нибудь другой глобус!

6

Избранный Елизаветой Петровной modus operandi, исчерпывающе описываемый максимой «Не сломавшееся — не чини!», оказался вполне удачен. Отступные в размере 40 процентов чистого дохода Компании, безвозвратно уплывающие в Петербург в виде налогов казне и дивидендов Императорской фамилии, казались Петрограду не столь уж высокой платой за то, чтоб на их землю и впредь не ступала нога «всех этих фискалов, профосов и обер-прокуроров». Калифорнийский Navy, которому и так уже настала пора «вырасти и повзрослеть» в видах защиты бурно растущей морской торговли Компании в Китае и Южных морях, обязался также блюсти от иноземных посягательств пацифические рубежи Российской империи («…Хотя с трудом представляю себе, компаньерос, стратега, чтоб покусился на оные рубежи…»); взамен же те корабли получили право при нужде поднимать, в дополнение к компанейскому вымпелу, имперский Андреевский флаг — весьма нелишнее при трениях с китайскими властями и европейскими конкурентами. Петербургское представительство Компании, обзаведшееся еще и Иркутским филиалом, успешно организовало названную впоследствии «Вторым Исходом» эмиграцию через Охотск 30-ти с лишним тысяч так и не прижившихся в Забайкалье и Якутии Веткинских староверов (по ходу дела там, правда, пришлось раздать на разного рода взятки умопомрачительное количество золота — ну, это дело житейское); из Европейской части России удалось отправить, через Мексику, еще 8 тысяч, в том числе, кстати, и нескольких подавшихся вдруг в раскол видных предпринимателей-новообрядцев: тем, видать, вконец обрыдло бодаться тут с неистребимым племенем подьячих, что «любят пирог горячий»…

В остальном же отношения Петрограда с Петербургом свелись к почтительному переименованию пограничного Новоархангельска в Елизаветинск и наречению в честь государыни новооткрытого архипелага в центре Пацифики — цепи вулканических островов, расположенных почти точно на полпути между Америкой и Азией и ставших впоследствии ключевым звеном в системе коммуникаций, связавших Калифорнию с Южными морями (на сей раз удалось обойти даже фундаментальный географический закон: «Эти чертовы англичане всегда успевают воткнуть свой флаг в каждую кучу вулканического пепла, едва лишь она возвысится над уровнем океана, и назвать ее именем текущего лорда Адмиралтейства»). Государыня, в свой черед, вовсе не стремилась смущать умы подданных картинами американской жизни, почерпнутыми из отчетов Панина (вроде всеобщей грамотности тамошних крепостных, обучаемых — в обязательном порядке — в школах Компании), предпочтя, чтоб та Русская Америка и впредь пребывала для всей прочей России в своем китежеподобном зазеркалье; исправно платя при этом денежки, разумеется.

Петербург настолько вошел во вкус брать деньги из той волшебной тумбочки, не задумываясь об их происхождении, что у Екатерины Великой дошли руки обревизовать унаследованное ею заокеанское хозяйство лишь год спустя после восшествия на престол. Как известно, впечатление, произведенное на нее панинским архивом, а в особенности историей «Гишпанской клятвы», оказалось таково, что из груди монархини исторгся исторический вопль: «Да они же там все бунтовщики хуже Пугачева!!» На что воспоследовал исторический же ответ князя Потемкина, в ту пору еще не Таврического: «Другой Америки, матушка, у нас для тебя нету!» (Исторические фразы, заметим, тем и хороши, что на их общеизвестность никоим образом не влияют скушные исторические реалии — вроде того, что на момент монаршего вопля будущий «Анпиратор Петр Третий» еще исправно нес службу в казачьих частях Ея Величества…)

Впрочем, по части как ума, так и незашоренности Екатерина ничуть не уступала своей предшественнице. Сами посудите: есть у нас… ну, скажем так: протекторат, что неукоснительно соблюдает взятые на себя непростые обязательства перед Метрополией, обеспечивая едва ли не пятую часть поступлений государственной казны (не говоря уж о доходах царствующей фамилии) и избавляя Империю от разорительной необходимости заводить на Пацифике собственный флот. Можно, конечно, попытаться обратить тот протекторат в губернию (рискуя потерять его вовсе), но — чего, собственно, ради? И — как, какими силами? А еще того важнее — мы ведь тоже брали на себя… некоторые обязательства, и ни единого повода отступить от таковых нам пока не дали; ну а коли так — Pacta sunt servanda, с мудростью древних не поспоришь…

На аудиенции, данной ею вскорости главе Петербургского представительства (читай: послу) Компании, императрица живо интересовалась последними свершеньямикомпаньерос (эффектно поставив посла в тупик вопросом — вправе ли она сама претендовать на сие обращение; сошлись на том, что в общем-то вправе, но лучше все-таки оставить более традиционное «Ваше Императорское Величество»…) — такими как учреждение в Петрограде собственной школы навигаторов, открытие богатых золотых россыпей на реке Юко в Новой Сибири и заключение союзного договора с королем Хавайи — самого крупного острова в архипелаге Елизаветы. Особенно впечатлили государыню масштабы и темпы строительства флота на петроградских верфях; на ее потрясенный вопрос: «Но как умудряются?..» — последовал лаконичный ответ: «Не воруют».

Засим императрица передала послу депешу для Панина, доверительно сообщив о ее содержании: государыня жалует графа за верную службу орденом Андрея Первозванного, имением о тысяче душ в Курской губернии и именованием Панин-Калифорнийский; она надеется, что тому хватит сил и бодрости духа продолжить свою службу в Америке, ну а коли ностальгия по курским соловьям уже неодолима — что ж, пусть тогда сам подберет себе преемника, с тем чтобы тот «сохранил курс». Никаких иных слов государыней сказано не было — да они и не требовались: молчаливое елизаветинское «Не сломавшееся — не чини!» дополнилось молчаливым екатерининским «Не тобой построено — не тебе и ломать!» — вполне недвусмысленный Наказ всем грядущим привилегированным акционерам из дома Романовых…

Массовую эмиграцию староверов императрица, впрочем, остановила — но ни на йоту не отступив от позиций предшественницы: своей собственной политикой предельной веротерпимости, так что ехать тем стало в общем-то незачем; ну и благо. Более того, именно в Калифорнии и укоренилась по-настоящему Единоверческая церковь — активно продвигаемый Потемкиным проект примирения старообрядцев с новообрядцами-«никонианами»: ладно, пускай все обряды, чины и уставы ваших общин будут старообрядческие — только признайте новообрядческое священноначалие! В России проект особого успеха не возымел, а вот в Русской Америке он неожиданно пришелся ко двору: прагматичные калифорнийцы, столкнувшиеся к тому времени с неразрешимой местными средствами проблемой отсутствия епископата, оказались вполне готовыми признать административное главенство иерархов из Петербурга (все равно далекого, как другая планета) — в обмен на присылку епископа, который «состоял бы └при старообрядчестве”, совершал бы все богослужения по старым книгам и рукополагал бы для старообрядцев священнослужителей, каких они сами изберут» (конец цитаты). Каковой епископ и был им в итоге прислан: государыня (по наущению Светлейшего) лично надавила на отчаянно противившийся тому Синод — и сплела тем самым одну из немногих ниточек, реально связывающих заокеанскую Колонию с Метрополией.

Любопытно, что единственный эпизод сколько-то массовой эмиграции из России в Екатерининскую эпоху опять-таки был связан с Америкой, когда Русско-Американской компании (в лице Панина) удалось, а Российской империи (представляемой Потемкиным) — пришлось на пару сложить совершенно головоломный пазл, обернувшийся спустя полвека появлением на мировой карте Свободной Конфедерации Техаса. Дело было так.

В то время на всем гигантском пространстве субтропических равнин, окружающих с севера Мексиканский залив, постоянные поселения европейцев существовали лишь в долине Миссисипи — во французской колонии Луизиана, да еще на западе испанцы возвели крепость Сан-Антонио, в тщетной попытке защитить от непрестанных атак апачей и команчей несколько католических миссий. Проиграв вчистую на Американском театре Семилетней войны, Франция принуждена была отдать Восточную Луизиану, вкупе с Канадой, победительнице Англии; содержание же «подвешенных» миссисипских поселений посреди дикого Североамериканского континента сделалось бессмысленным, и Западную Луизиану, от Нового Орлеана до Сент-Луиса, Париж уступил союзной Испанской короне. Это послужило испанцам некоторым утешением за потерянную в результате той же войны Флориду, однако легкость, с какой британские десанты захватывали перед тем испанские владения — от Гаваны до Манилы, — ясно показала и Мадриду, и Мехико: удержать ту Луизиану без нормальной, регулярной колонизации земель к северу от Рио-Гранде все равно не выйдет. Колонизация же та невозможна из-за ожесточенного сопротивления немирных индейцев Техаса, а на то, чтоб его сломить, у Мехико нет ни ресурсов, ни куража: замкнутый круг.

Между тем в Южной Америке, в Парагвае, подошел к трагической развязке проект ордена иезуитов по приобщению к цивилизации индейцев-гуарани. Успехи «Государства иезуитов» были столь ошеломляющи (всеобщая грамотность и переход к мануфактурному производству, при достаточно бережном сохранении общинной структуры индейского социума), что окружающие «цивилизованные народы», испанцы с португальцами, почли необходимым быстренько стереть ластиком с мировой карты этот обижающий их исторический феномен — истребив примерно треть тамошнего населения и вернув уцелевших в более приличествующее им первобытное состояние. «Парагвайский эксперимент», вкупе с не менее впечатляющими успехами иезуитов по части организации в самой Европе системы элитного образования и «социальных лифтов», практически неподконтрольных местным властям, переполнил чашу терпения католических монархов. Испанский король Карл III обошелся с иезуитами примерно как некогда Филипп Красивый — с тамплиерами: в один прекрасный день, согласно его указу-«Прагматике», по всей Империи иезуиты разом были взяты под стражу, а их вкусненькая собственность, на фантастическую сумму 71 483 917 серебряных песо, конфискована; жечь, правда, никого не стали — на дворе все-таки не XIV век, а просвещенный XVIII, — ограничившись изгнанием из страны; ну а что при этом из 2260 членов и послушников Ордена, арестованных в Новом Свете и препровождаемых в Метрополию, больше сотни до Кадиса не дожили — так это ж вам, чай, не морской круиз… Пример Карла вдохновил королей Франции, Португалии и Неаполя, причем в Португалии все прошло не в пример жестче, чем по относительно вегетарианскому «испанскому варианту»: большинство здешних иезуитов оказалось в тюрьмах, где иные из них провели по 18 лет, до смены режима. Через небольшое время под давлением тех монархов Папа Климент XIV запретил Орден, а генерал его Лоренцо Риччи окончил жизнь в подземельях римского замка Сан-Анджело.

За изъятием некатолических Пруссии и России, где Фридрих Великий и Екатерина Великая иезуитов не только не тронули, но и всячески обласкали (в пику Святому Престолу), деятельность запрещенного Ордена продолжилась лишь в Новой Испании, которой управлял дальновидный, энергичный и вообще много себе позволявший вице-король Эмилио Мола, близкий друг и родственник всесильного королевского министра-реформатора Флоридабланка. Получив от последнего инсайдерскую информацию о грядущем королевском указе, Мола немедля провел в Мехико секретную встречу с тамошним викарием Ордена и представителем Русско-Американской компании, так что ко «времени Ч», когда настала пора «вскрыть красный конверт», все мексиканские иезуиты уже находились вне пределов вице-королевства — в русской Калифорнии.

Важная деталь: королевская «Прагматика» строжайше предписывала подданным хранить молчание по поводу изгнания иезуитов, а любые публичные высказывания на сей предмет — неважно, «за» или «против» — трактовала как государственную измену (мудро предвосхищая, к примеру, попытки любителей арифметики обсудить результаты деления «уголком» многозначного числа 71 483 917); под страхом суровых наказаний запрещалась испанцам и всякая переписка с изгнанниками. Эти обстоятельства позволяли членам Ордена, оказавшимся в момент провозглашения «Прагматики» в Калифорнии, оставаться в формальном неведении о содержании указа, и в частности — того его пункта, согласно которому изгнанные иезуиты в будущем могли, при условии выхода из Ордена, вернуться в испанские владения — однако без права заниматься там церковной и преподавательской деятельностью. Это «неведение» было весьма важно для вице-короля, который рисковал своей карьерой (а то и свободой) из соображений никак не сентиментальных, а вполне прагматических — планируя использовать возможности изгнанников на благо вверенной ему провинции. Когда Орден вскоре был — как и ожидалось — запрещен Папой, настала пора привести в действие план, разработанный на том тайном совещании в Мехико.

К тому времени Испанская корона перешла к политике привлечения иноплеменных иммигрантов: даже в Метрополии, в пустынных засушливых предгорьях Сьерра-Морена, появились поселения германских колонистов-трудоголиков. Поэтому никого особо не удивило, что и в Техасе объявились во множестве законтрактованные вице-королем калифорнийцы — служащие Русско-Американской компании, получившие от него задание поднять миссионерскую работу среди индейцев «до Парагвайского уровня»; болтали, правда, вполголоса, будто многие из тех компаньерос и без того были связаны прежде с пресловутым Орденом Иисуса — но ведь Ордена того вообще больше не существует, n’est-ce pas? Надобно заметить, что Компания провела для вице-короля титаническую работу, собирая по всему миру уцелевших бойцов той разбитой армии, в том числе и ветеранов настоящего Парагвайского проекта; правда, и плата была царской: полностью укомплектованные европейской профессурой Университет о трех факультетах — медицинский, инженерный и математический — плюс три колледжа, в каждый из городов Колонии. Однако для разработанного Молой плана колонизации земель за Рио-Гранде (кстати, претенциозное название оного «Стальной кулак в бархатной перчатке» в действительности было выдумано вовсе не им, а позднейшими историографами) требовались не только миссионеры, но и бойцы.

Тем временем за тремя морями от Техаса — Атлантикой, Средиземным и Черным — разыгралась драма, в чем-то схожая с печальной историей иезуитов. Там императрица Екатерина объявила манифест об уничтожении Запорожской Сечи, «со истреблением на будущее время и самого названия Запорожских казаков». Два с лишним века казаки то более, то менее успешно обороняли рубежи православных земель по Днепру от басурман и ляхов (постоянно вступая во временные альянсы то с теми, то с другими); когда же Российская империя, прочно утвердившись на Украине и покорив Крымское ханство, приступила к хозяйственному освоению северного Причерноморья, существование тут своевольной «флибустьерской республики» сделалось несколько обременительным… А поскольку с остальных казачьих окраин Империи — с Дона и Урала — тоже уже отчетливо тянуло гарью, в одно прекрасное утро запорожцы обнаружили себя окруженными армией генерала Текели, с уже изготовившейся к бою артиллерией. Деморализованные таким вероломством недавнего союзника, казаки сложили оружие, Текели конфисковал казну и архив Сечи, уничтожил все ее укрепления и убыл получать орден за бескровную победу, объявив напоследок, что все желающие могут завербоваться на службу в регулярную Российскую армию. Таких нашлось немного, да и те вскоре пожалели о своем решении; большая же часть запорожцев колебалась, склоняясь то ли уйти за Дунай, в туретчину (по примеру некрасовцев), то ли вообще «запалить все с четырех концов» (по примеру Пугачева). Десять тысяч озлобленных вояк, которым в общем-то нечего терять, грозили стать долгоиграющей головной болью губернатора Новороссии Григория Потемкина; однако сам Грицько Нечеса (нареченный так казаками в прошлую войну за свой пышный парик) пользовался среди той вольницы достаточным авторитетом, чтобы его предложение было выслушано со вниманием: «Чем за Дунай уходить, к басурманам, езжайте-ка вы лучше, козаки, за море, в Америку! Там король Гишпанский жалует вас землями, охотными да рыбными промыслами и огневым боем казенным за порубежную службу!..»

Появление в Техасе десяти тысяч европейских поселенцев, для которых война была естественным способом бытия, изменило тамошний расклад сил до неузнаваемости. Сызмальства приученные к верхоконной службе и никогда не расстающиеся с оружием, казаки очистили провинцию от таборов воинственных команчей и апачей с той же легкостью, с какой конкистадоры некогда обрушили кровожадную империю ацтеков — и к такой же, кстати, радости мирных земледельческих племен, от пуэбло на западе до чероки на востоке. Надежно защищая и иезуитские миссии, где вовсю уже был запущен проект «Парагвай-бис», и аккуратные поселения германских иммигрантов (испанцы и креолы из самой Мексики, к огорчению Молы, перебираться на благодатные земли за Рио-Гранде все равно не спешили), казаки, однако, доставляли вице-королю постоянные неприятности в виде протестов французских и британских соседей из Луизианы.

Дело в том, что для флибустьерско-казацких вольниц всего мира принцип «несть ни эллина, ни иудея» вообще вполне органичен, а уж у запорожцев, чья жизнь проходила на землях вековечной войны двух империй, пяти народов и трех мировых религий, тот участок мозга, что отвечает за расовые предрассудки, атрофировался, похоже, полностью и необратимо: «Водку пьешь? В Бога веруешь?» — целуй на верность осьмиконечный крест, выпивай до дна чарку да и становись в общий строй; никаких предрассудков не было у казаков, кстати, и по части местных красоток-скво… По этой причине беглых нигритян, добравшихся до Новой Сечи, спокойно принимали там в товарищи, а попытки луизианских плантаторов истребовать обратно свое двуногое имущество натыкались на тяжелое (аккурат в вес свинца…) непонимание казаков. Со временем, конечно, все устаканилось: плантаторам — как когда-то российским помещикам — пришлось смириться с тем фактом, что «из-за Миссисипи выдачи нет», казаки кое-как приучились разрешать имущественные конфликты с соседями, не прибегая к оружию (и не ставя в двусмысленное положение Его Католическое Величество), а иные из тех нигритян успешно дослужились до атаманов.

…Любопытно, что, когда испанские колонии в Америке надумали отложиться от оккупированной Наполеоном Метрополии и от Рио-Гранде до Ла-Платы полыхнула гражданская война между патриотами и лоялистами, Техас безоговорочно встал под пурпурно-золотые знамена Кастилии. Вольные казаки (подразбавленные православными — за компанию… — нигритянами и команчами), скучно-законопослушные колонисты-лютеране, индейские ополченцы, предводительствуемые иезуитами (имевшими понятно каких размеров счет к испанской монархии), — все они, единожды присягнув Его Католическому Величеству, упорно сражались сперва против патриотов-республиканцев, потом против Мексиканской империи («Что это еще за географические новости?»), превратив свою землю в «последний бастион испанского колониального владычества на Американском континенте».

Свои обязательства перед испанской короной техасцы сочли исчерпанными лишь когда корона та пала сама собой, по независящим от них обстоятельствам — в результате революции в самой Метрополии. Может, они и дальше продолжали бы хранить верность свергнутому испанскому монарху — кабы не испанские монархисты, съехавшиеся к ним в Техас со всех бывших испанских владений: битые генералы, немедля вознамерившиеся покомандовать вполне победоносными ополченцами; благородные доны, непрестанно чинившиеся между собой — кому из них положен салют из 21-го орудия, а кто обойдется и ковровой дорожкой с почетным караулом; и, конечно же, раззолоченные католические иерархи и скромно одетые отцы-инквизиторы (по традиции, в основном доминиканцы — старые ненавистники иезуитов). Понаехавшие провозгласили себя «Хунтой» (никому из местных — не только выдвинувшимся в войне командирам ополченцев, вроде Незамайко с Хаусхофером, но и весьма популярному в народе губернатору полковнику Альварадо — места в ней не нашлось) и объявили всеобщую мобилизацию с реквизициями в видах похода на Мехико; инквизиторы же, «Псы Господни», окинув пристальным взглядом плоды трудов братьев-иезуитов, горестно воскликнули: «У-у, как все запущено!» и, засучив рукава, взялись за лечение… Впрочем, кое-кто из историков на полном серьезе доказывает, будто монархистов погубило — посредством широко практикуемой индейцами симпатической магии — само слово «хунта»: русскоязычное население Техаса абсолютно неспособно было употреблять его без похабных ухмылок и многозначительных словообразов