Правообладатель иллюстрации Reuters

Корреспондент Би-би-си Руперт Уингфилд-Хейз на прошлой неделе был выслан из Северной Кореи. Перед этим власти страны заставили его письменно извиниться за свои репортажи.

В течение 10 часов Уингфилда-Хейза держали в изоляции и допрашивали. Это его первый рассказ о том, что произошло.

После недели пребывания в Северной Корее я был более чем готов вернуться домой. Эта поездка, в ходе которой я должен был освещать визит в Пхеньян трех нобелевских лауреатов, была нервной и утомительной.

В Пхеньяне я не мог никуда пойти без сопровождающих, которые следовали за мной по пятам. На ночь нашу группу увозили на виллу в охраняемом комплексе, где на полную мощность работало отопление. Мы рассорились практически со всеми. Наши сопровождающие вели себя откровенно агрессивно.

Мы уже предвкушали момент, когда попадем в Пекин, выпьем холодного пива и выспимся.

Женщина-офицер на пограничном контроле в аэропорту Пхеньяна почему-то очень долго возилась с моим паспортом. К тому моменту, когда она его наконец проштамповала, на контроле уже никого не осталось, все пошли к выходу на посадку. Это было странно, но в тот момент меня не встревожило.

Тут меня отозвал другой пограничник, в руках у него был мой диктофон.

"Нам надо это проверить", - сказал он, рукой указывая мне следовать по коридору.

В одном из служебных помещений другой пограничник пытался открыть файлы с моего устройства на ноутбуке.

"В чем проблема, - спросил я. - На этой карте ничего нет".

"Просто ждите", - ответил он.

"Я не могу ждать, мне надо успеть на мой рейс в Пекин".

"Самолет уже улетел, - сказал пограничник, глядя на меня в упор. - Вы не полетите в Пекин".

Вот теперь я действительно начал нервничать.

"О, Боже, - подумал я. - Это не сон. Мой самолет улетает, а я остаюсь один в Северной Корее!".

Image caption Руперт Уингфилд-Хейз, Мэтью Годдард и Мария Бирн в Северной Корее

Вообще-то, оказалось, что я не один. В этот самый момент мои коллеги Мария Бирн и Мэттью Годдард отказывались подняться на борт самолета. Они кричали на северокорейских охранников, которые пытались буквально впихнуть их туда.

Но я об этом еще не знал. Мне было очень одиноко.

На пороге появились двое из наших прежних сопровождающих.

"Мы забираем вас на встречу с соответствующими органами, - объявили они. – Тогда все и прояснится".

Меня провели под конвоем к ожидавшей нас машине и посадили назад, сопровождающие сели по бокам.

Пока мы ехали по почти пустым улицам Пхеньяна, никто не произнес ни слова. Глядя на мрачные бетонные жилые дома, я пытался осмыслить свою ситуацию. Даже в Северной Корее никто не станет задерживать иностранного журналиста, если только это не одобрено сверху. Я думал об американском студенте Отто Вармбьере, которого приговорили к 15 годам в трудовом лагере за то, что он украл пропагандистский плакат в своем отеле. Неужели я буду следующим, о ком будет трубить государственное телевидение?

Правообладатель иллюстрации Image caption Руперт Уингфилд-Хейз в помещении для допроса - фотография предоставлена северокорейскими властями

Машина въехала на парковку старой серой гостиницы. Меня привели в конференц-зал и велели сесть. С дальней стены смотрели гигантские портреты Ким Ир Сена и Ким Чен Ына.

В зал вошла группа официальных лиц в темных костюмах в стиле Мао и села напротив. Первым заговорил тот, что выглядел старше.

"Мистер Руперт, - начал он, - эта встреча может закончиться просто и быстро, все будет зависеть от вашего поведения".

Мне было сказано, что мои репортажи оскорбили корейский народ и мне необходимо признать свои ошибки. Мне предъявили копии трех статей, опубликованных на сайте Би-би-си, в которых я рассказывал о визите в КНДР лауреатов Нобелевской премии.

"Вы в самом деле полагаете, что корейцы уродливы?" - спросил меня пожилой мужчина.

"Нет", - ответил я.

"Вы считаете, что корейцы лают как собаки?"

"Нет",- вновь ответил я.

"Тогда почему вы об этом пишете?!"- заорал он.

Я растерялся. Что они имеют в виду? Мне предъявили одну из статей, оскорбительный отрывок был обведен черной ручкой.

"На голове у мрачного северокорейского пограничника надета одна из тех до смешного огромных военных шапок, которые так любили носить в Советском Союзе. Шапка делает фигуру этого худосочного мужчины в мешковатой униформе по-настоящему комичной, словно перевешивая его голову. "Открыть!" - бурчит он, показывая на мой мобильный телефон. Я послушно ввожу код на экране. Пограничник забирает телефон и сразу же начинает смотреть фотографии, пролистывая изображения моих детей, цветения сакуры, панорам Гонконга. Судя по всему, оставшись удовлетворенным увиденным, он переходит к моему чемодану. "Книги?" – рявкает он. Нет, у меня нет книг с собой. "Фильмы?" Нет, никаких фильмов. Меня отправляют к другому столу, где гораздо более приветливая женщина уже занята изучением содержимого моего компьютера".

"Они это серьезно?" - думал я. Им кажется, что под словом "угрюмый" я имел в виду "уродливый". А слово "рявкнул", по их мнению, выдает мое представление о том, будто северокорейцы звучат как собаки.

Правообладатель иллюстрации Image caption Мужчины, которые вели допрос

"Это не значит то, о чем вы подумали", - запротестовал я.

Пожилой сотрудник прищурился.

"Я изучал английскую литературу, - сказал он. – Вы думаете, я не понимаю, что означают эти выражения?"

Битых два часа они требовали, чтобы я признал свои ошибки. В конце-концов пожилой поднялся.

"Судя по всему, ваше поведение значительно осложнит дело, - сказал он. - У нас нет другого выхода, как провести всестороннее расследование".

Теперь главенствующую роль взял на себя человек помоложе.

"Вы знаете, кто я?" - спросил он.

"Нет", - ответил я.

"Я представляю судебные органы. Я занимался расследованием дела Кеннета Бэя, а теперь буду расследовать ваш случай".

Правообладатель иллюстрации AFP Image caption Активист в Сеуле, держащий плакат с требованием освободить Кеннета Бэя, февраль 2014 года

Внизу живота у меня похолодело. Кеннет Бэй - американец корейского происхождения, приговоренный в КНДР в 2013 году к 15 годам исправительно-трудовых лагерей.

Они начали разбирать мои статьи по словам и почти в каждом находили нечто оскорбительное. Но слова были не важны, это был лишь способ заставить меня признать вину.

"Мы можем просидеть здесь всю ночь, - сказал я. - Но ничего подписывать я не буду".

"У нас много времени, - парировал молодой. – На это может уйти ночь, день, неделя или месяц – выбор за вами".

Шли часы, а они все повторяли свои обвинения. Это не прекращалось ни на минуту. Каждые два часа одна группа уходила на перерыв, и ее сменяла другая. В какой-то момент они начали использовать термин "серьезное преступление".

"Какое преступление? ", - спросил я.

"Клевета на корейский народ и страну", - сказал следователь.

__________________________________________________________________

Media playback is unsupported on your device

__________________________________________________________________

К тому моменту допрос продолжался уже более пяти часов. Я не знал, что в другом отеле Пхеньяна наконец забили тревогу.

Вторая съемочная группа Би-би-си во главе с редактором азиатского бюро Джо Флото освещала съезд Трудовой партии в Пхеньяне. Им позвонили коллеги из Пекина, которые сказали, что моя команда не долетела до Китая. Джо начал нас разыскивать. Он убедил своего сопровождающего позвонить в министерство иностранных дел, но там понятия не имели, где мы. Лишь через два часа сопровождающие команду Флото смогли узнать, где меня держат.

В комнату, где проводился допрос, принесли распечатки статей из южнокорейских изданий.

"Вы видели, что пресса Южной Кореи пишет о ваших репортажах?" - спросил молодой следователь.

"Нет", - последовал мой ответ.

"Они пишут, что в своих материалах вы утверждаете, будто правительство КНДР все время лжет".

Он смотрел на меня в упор.

"Имели ли вы контакт с прессой Южной Кореи перед тем, как приехали в Пхеньян? , - спросил он. – Состояли ли вы в сговоре организовать пропагандистскую кампанию против КНДР?"

"Вот как создаются показательные судебные процессы", - подумал я про себя.

Около половины второго ночи я попросился в туалет. Каждый раз меня сопровождали два человека. Один стоял рядом с соседним писуаром, а другой непосредственно за моей спиной.

На этот раз, когда я вышел, из другой комнаты появился один из наших старых сопровождающих, мистер Ох. "Мне кажется, сюда едет ваш начальник", - сказал он.

Я не знал, верить ему или нет, но Джо, действительно, был уже в пути. Позже я узнал, что, когда он приехал в отель (где я находился), его сопровождающий из министерства иностранных дел повернулся к нему и сказал: "Господин Флото, пожалуйста, помните, что у нас нет власти над людьми, с которыми мы сейчас встретимся".

Через час Джо привели в комнату, где меня держали. Я почувствовал невероятное облегчение, но он выглядел очень озабоченным. Он по-прежнему не знал, куда увезли Марию и Мэттью. О них ничего не было слышно. Затем он указал на молодого следователя.

"Похоже, ему нет дела до того, как твое задержание отразится на имидже Северной Кореи. Судя по всему, он готов отправить тебя под суд".

С этим пора было кончать, а для этого я должен был изобразить раскаяние.

Мы договорились, что я напишу короткое письмо, в котором извинюсь за "оскорбления, нанесенные моими статьями". Мы также договорились, что дело ограничится письменным заявлением и оно не будет опубликовано.

Image caption Заявление, которое заставили написать Руперта Уингфилда-Хейза

Но через несколько минут следователь отказался от своих слов.

"Чтобы показать свою искренность, встаньте и зачитайте написанное вслух", - сказал он, протягивая мне лист бумаги.

В углу стоял человек с камерой и записывал происходящее.

Я отказался.

Наконец в 03:30 ночи меня отпустили, и нас повезли на встречу с Марией и Мэттью. Их держали в небольшом отеле где-то в холмистых пригородах Пхеньяна. С тех пор как я исчез в аэропорту, прошло уже более 10 часов, и они изнывали от волнения.

На следующий день нам разрешили переселиться в гостиницу "Янгакто" – высокую башню на небольшом острове на реке Тэдонган. Туда селили всех иностранных журналистов, и мы чувствовали себя в большей безопасности. Но еще два дня нам не разрешали покинуть КНДР.

И вдруг восьмого мая, когда мы уже собирались выезжать в аэропорт, правительство объявило, что меня высылают.

Почему они решили задержать меня, а потом выслать? Могу лишь предположить, что, скорее всего, мои репортажи могли омрачить впечатления нобелевских лауреатов от визита в КНДР. Пхеньян жаждет международного признания, и приезд этих ученых имеет очень важное значение для северокорейских властей.

Трем лауреатам демонстрировали лучшие стороны экономики страны. Они встречались с лучшими студентами. Наше освещение событий ставило под угрозу план властей, им нужно было сделать из этого визита показательный пример.

По иронии судьбы, своими действиями они позволили мне увидеть в Северной Корее то, что обычно скрыто от глаз туристов и журналистов. Я провел под арестом всего 10 часов. Но этого вполне хватило, чтобы понять, с какой легкостью могут исчезать люди в этой стране.

Я прочувствовал на себе весь ужас изоляции и обвинений в преступлениях, которых я не совершал. Понял, как ужасно, когда угрожают судом, который не примет никаких аргументов и в любом случае признает меня виновным.