Роман Лейбов: У советской детской литературы есть удивительная особенность. Литература взрослая существовала параллельно в нескольких потоках — официальная, самиздат и тамиздат, но с детской такого не произошло. Для детей самиздата почти не было, хотя мне приходилось читать детские тексты, не печатавшиеся при советской власти и опубликованные уже в перестройку или в девяностые (например, сказки замечательного человека Савелия Борисовича Низовского). Однако в целом вся детская литература в России существовала внутри одной традиции. Любая детская литература пишется для двух аудиторий. Даже когда декларируется, что вот мы, настоящие детские авторы, избавились от шовинистической взрослой диктатуры и пишем для детей, это все равно не так. По крайней мере, первый читатель — сам автор, который является взрослым человеком. Взрослый не может писать как ребенок, а то, что пишут дети, другие дети обычно не читают. Поэтому так или иначе все равно существует прицел на две аудитории. У разных авторов он выстроен по-разному, и разбираться с этим очень интересно. Например, случай Юрия Коваля как раз был нам понятен, потому что мы с Олегом Лекмановым принадлежим к поколению его читателей. С Андреем Некрасовым, автором «Приключений капитана Врунгеля», это не совсем так. Конечно, мы читали «Врунгеля» в детстве, но явно как текст, относящийся к другому времени (наши родители тоже могли сказать, что читали ее в детстве). Это повлияло и на выбор комментаторской техники: верные читатели Коваля знают, кто такой Коваль, где он учился, этому способствует автобиографичность его рассказов, а читатели Андрея Некрасова максимум помнят фамилию. Точно так же, как читатели «Барона Мюнхгаузена» в большинстве случаев затрудняются назвать фамилию его автора. Тут мы имеем дело с текстами, вытеснившими самих авторов. По этой причине биография Некрасова, так сказать, окутана тайнами. По интернету гуляет замечательная история — мы даже не стали выяснять ее источник, настолько она бессмысленна и анекдотична, — якобы Некрасов работал в днепропетровском обкоме партии и попал в репрессии большого террора. Это абсолютная ерунда в свете информации, известной об этом авторе. Он даже в комсомоле не состоял, не то что в ВКП(б). Его биографии как бы нет, поэтому нужно хоть какой-то легендой заполнить пространство.

Олег Лекманов: До того как мы сели писать биографический очерк для книги о Некрасове, мы почти ничего не знали о нем и никто не знал. Но благодаря архиву Некрасова в РГАЛИ и его письмам к исследовательнице из Шуи Ирине Дубровской (их она любезно предоставила в наше распоряжение) довольно много удивительного удалось узнать. Навскидку: мать будущего автора Врунгеля была декадентствующей поэтессой (очень плохой, между нами говоря), водила знакомство с Маяковским, Крученых, Андреем Белым и Бальмонтом. Сам Некрасов на раннем совсем этапе своей жизни, в 1927 году, вляпался в жуткую историю. Он был в гостях у подруги и обсуждал с ней и ее гостями газетную заметку: каких-то леваков осудили в Италии за ношение красных звезд. И вот Некрасов заявил, что советский человек, если он только не член контртеррористической организации, может себе позволить какие угодно символы. И они с подругой договорились, что она ему изготовит запонки со свастикой, а он их будет носить. Естественно, еще до изготовления запонок на Некрасова кто-то стукнул, и он отправился в ссылку в Марийскую автономную область, из которой, впрочем, каким-то чудесным образом вернулся гораздо раньше срока. А еще одна история «врунгелевского» типа произошла с Некрасовым уже во время Великой Отечественной. Он, чтобы накормить группу подчиненных, подделал продовольственный аттестат, опять оказался в заключении и вновь довольно быстро и загадочно вышел на свободу. Должен сказать, что загадок в некрасовской биографии, как и в биографии любого советского человека его поколения, осталось много, хоть мы с Ильей Бернштейном (третьим автором биографического очерка) и Романом и старались изо всех сил.