Для меня слова х…й и сердце одинаково употребимы: Подервянский - о роли мата и поисках общего языка с Донбассом 29 июня 2014, 10:00

Литератор Лесь Подервянский считает, что украинская власть должна говорить с Донбассом совсем на другом языке, чем со Львовом. Например, на языке его пьес

Лесь Подервянский, известный художник и еще более известный драматург, выбрал для нашей встречи кафе грузинской кухни Алаверды на углу улиц Сагайдачного и Игоревской в Киеве. В неприметном заведении почти пусто — лишь на летней площадке неторопливо пьет вино компания смуглых мужчин.

В кафе — потертые велюровые диваны, столы из ДСП, пыльный искусственный виноград по стенам. Все указывает на попытку хозяев создать уют подручными средствами и непритязательность завсегдатаев. Широко открытые окна не спасают от запаха переваренного компота.

Выбираю место поближе к окну. С гобелена напротив на меня смотрит олень — элемент декора родом из советских придорожных шашлычных.

— А вы знаете, кто такой Подервянский? — спрашиваю я у подошедшей официантки. Она смущенно улыбается и отрицательно качает головой.

Таких людей в столице немного: последние лет 20 Подервянский — знаменитость, он сам читает публике свои пьесы, отличающиеся неплохим чувством юмора и большим количеством ненормативной лексики. И то и другое обычно вызывает у любой аудитории безудержный восторг. Впрочем, по образованию Подервянский — художник, востребованный и с именем, хотя значительно менее известный.

Он появляется ровно через полчаса. Извиняется, объясняя, что с трудом сбежал со скучного официального приема. Напряженно терпит фотосьемку. На предложение фотографа позировать отвечает отказом — фотографии будут выглядеть неестественно.

Для беседы мы перемещаемся на летнюю площадку, пытаясь найти компромисс между шумом улицы и жарой помещения. Почти сразу мой собеседник заказывает бутылку цинандали, и я понимаю, что времени поговорить у нас будет достаточно.

Подервянскому нравится простота этого заведения: “Раньше на этой улице было столько интересных “генделыков”, а теперь только мелкобуржуазные рестораны. А где теперь хорошему человеку посидеть?”

Он рассказывает еще об одном колоритном месте, которое раньше работало неподалеку. “Захожу туда однажды,— вспоминает Подервянский.— Сидит бомжеватого вида мужик, пьет водку, а у него из кармана торчит затасканный томик Германа Гессе. С ним подруга на костыле и в синем платье с желтыми звездами. А чуть дальше сидит старый негр, такой как из Хижины дяди Тома, и огрызком шариковой ручки в пластиковом стаканчике размешивает чай. Это такие типажи — ничего и придумывать не надо”.

Воспоминания подталкивают Подервянского к разговору о героях его пьес, а также местах, откуда они туда попадают: “К тебе может прийти сантехник, и пока он чинит унитаз и рассказывает истории из жизни, ты понимаешь — перед тобой Одиссей! И тогда говоришь: давай мы с тобой сейчас бухнем”.

Первые свои пьесы Подервянский написал еще в юношестве. В 10‑м классе его чуть не исключили из школы: он нарисовал два номера “подпольного антисоветского порнографического журнала Унитаз”, которые разместил в мужском туалете школы. Но пронесло, школу он окончил — спасло хорошее отношение директора.

Подервянский признается, что с детства “был антисоветским ребенком” безо всяких на то причин — родители при нем на политические темы не говорили, опасались последствий. Позже, в студенческие годы, он продолжил писать, за эти тексты его начали вызывать в КГБ: “Они всячески пытались меня перевоспитать, а я уходил в несознанку”.

Тут же он рассказывает, как после трехчасового допроса “человек с рыбьими глазами” попросил что‑нибудь новенькое: мол, “мы читаем и так ржем”.

В словах и текстах Подервянского много визуального. Образы выдают основное его занятие — живопись. Потомственный художник Подервянский как раз живописью и зарабатывает себе на жизнь и гордится тем, что его работа Воин, смерть и дьявол находится в коллекции известного американского кинорежиссера Вуди Аллена.

Впрочем, большинству украинцев Подервянский известен как автор пьес, которые любят за правду жизни и сочный мат.

— Я не делю слова на хорошие и плохие. Язык нейтрален, для меня слова х…й и сердце одинаково употребимы. Не бывает плохих слов, бывает плохой контекст их употребления.

В военной части под Белой Церковью, где когда‑то служил Подервянский, матом разговаривали виртуозно — там и прошли его литературные университеты. Он вспоминает, как сначала армия его разочаровала — оказалось, она не имеет ничего общего с защитой отечества. Зато потом наоборот — очаровала: “Я понял, что попал в реальный дурдом, и такой шанс надо ценить. В дурдоме ведь глупо делать вид, что ты умный, нужно быть таким же идиотом, как все, и получать от этого кайф”.

В разговоре Подервянский не смущается перемежать речь редкими, но яркими матерными выражениями, чем привлекает внимание мужской компании по соседству. Мужчины все чаще прислушиваются к нашему разговору.

Лесь Подервянский — не самый легкий собеседник. Он почти не жестикулирует. Держится очень прямо — в осанке проявляются многолетние занятия восточными боевыми искусствами.

Он аккуратен в движениях, экономит слова, но точен в формулировках. За удачный, по его мнению, вопрос, “вознаграждает” яркой историей, на неудачный отвечает односложным ответом.

В нашем разговоре возникает пауза, и тут нам приносят закуски. Мы заказываем долму и люля-кебаб. Разговор заходит о том, что связывает Подервянского-художника и Подервянского-литератора. “В хорошей живописи и литературе, когда читаешь книгу или смотришь на картину,— это словно есть мясо, и тебе вкусно от самого процесса”,— находит некую общность Подервянский. Со стороны кухни пробивается запах готовящегося мяса, и оттого последнее сравнение особенно понятно.

О своих пьесах он говорит просто: “Пишу, когда хочется писать, когда же не хочется — не пишу”. Писательство сравнивает с футболом: главное — подобрать в команду правильных защитников и нападающих, а потом покинуть поле — пусть герои живут и играют сами. Так написаны Гамлет, Кацапы, Павлик Морозов — эти произведения много раз переиздавались и разобраны почитателями на цитаты.

Рассуждая о своем писательстве, Подервянский признается, что любит вечные темы.

— Такие авторы, как Шекспир, будут актуальны всегда — любовь, смерть. А кому интересно, если я сейчас напишу что‑то про Путина? Завтра же все забудут.

От Путина разговор плавно перетекает к его согражданам, и выясняется, что политкорректность Подервянскому чужда. “Русские — это особый социокультурный феномен,— со знанием дела констатирует он.— Они сами об этом говорят: нас никто не любит, но мы хотим любви, хотя при этом всех ненавидим”.

И затем наносит соседям последний удар. “Советский проект — это ноу-хау русских, никто другой такого бы не придумал”,— убежденно говорит он об СССР.

Именно “советский проект” и его последствия, по мнению Подервянского, сегодня формируют повестку востока Украины. Он вспоминает, как в 80‑е годы вместе с супругой оказался в городе Рубежное Луганской области — одном из центров отечественной химической промышленности с плохой экологией, дефицитом продуктов питания и низким качеством жизни.

Он до сих пор помнит, как на местной доске объявлений с удивлением прочел о том, что кто‑то готов обменять квартиру в Ереване на квартиру в Рубежном. Его прилюдное удивление резко пресекли местные жители: “Наше Рубежное ни на что не променяем!”

Эту самую донбасскую смесь локального патриотизма, терпимости к нищей жизни и привычки подчинятся сильной руке Подервянский считает проблемной ношей Украины на ближайшие годы. По его мнению, для украинской власти важно осознать, что на этой территории нужно говорить совсем на другом, чем в Западной Украине, языке. Спрашиваю, подходит ли для Донбасса язык его пьес. Уверенно отвечает: “Вполне”.

Вообще, представления о необходимом переустройстве Украины у Подервянского довольно свободные и даже анархистские.

— Мне кажется, государства в классическом понимании в Украине не должно быть. Это то, что очень тонко чувствовал Нестор Махно. Для этой страны нужна другая модель — самоорганизация снизу без надстройки государства. Примерно так в свое время строилась Америка. Что для меня ценно — у нас есть дух свободы, люди в Украине не потерпят никакого насилия.

Мы заказываем кофе, в то время как Алаверды постепенно заполняют люди. Замечаю, что некоторые узнают Подервянского. Тут же спрашиваю довольно комплиментарное: каково это, быть народным классиком? В ответ получаю: “Узнаваемость, конечно, очень раздражает, но я стараюсь быть вежливым”.

Переходим к творческим планам. Их много. Совсем недавно Подервянский нашел деньги на постановку оперы, либретто к которой написал сам. Сейчас впервые в жизни пишет роман “о поисках и нахождении истины”. Пишется, по его словам, сложно, но оттого еще интересней.

На прощание он крепко жмет руку. “Ну что, я думаю, неплохо получилось”,— удовлетворенно говорит об интервью. Подервянскому можно верить: в своей жизни он дал их несколько сотен.

5 фактов о Лесе Подервянском

1. У него дома нет компьютера. Новости узнает из ТВ и рассказов друзей.

2. Более 30 лет профессионально занимается кунг-фу.

3. Работая над полотнами в пуэрто-риканском районе Чикаго, с помощью местных гангстеров-наркодилеров сколотил ящик для отправки картин в Канаду. Весь ящик в охранных целях гангстеры расписали отборным пуэрто-риканским матом. Картины были успешно доставлены в Канаду, а разрисованный ящик еще некоторое время украшал задний двор посольства Украины в Канаде.

4. В 80-х годах вместе с супругой в городе Рубежное Луганской области расписал стену в доме культуры химиков. Работа размером 127х8 м была сделана в рекордные сроки — две недели.

5. Художником по костюмам в спектаклях Леся Подервянского является его дочь Анастасия.