Группа Roz Vitalis, издавшая в этом году свой новый альбом Lavoro D'Amore на итальянском лейбле, играет «сложно классифицируемый вид прогрессив-рока». При этом музыканты не считают, что российская публика сильно отличается от зарубежной, и верят, что у всякой хорошей группы есть чувство национальной идентичности. Лидер коллектива Иван Розмаинский рассказал в инетрвью "Росбалту" в рамках проекта "Петербургский авангард" о том, зачем лояльно относиться к музыкальным пиратам, сколько дисков нужно продать, чтобы окупить альбом, и почему музыканту лучше не лезть в политику.

— Ваш новый альбом вышел через три года после предыдущего Patience of Hope, который получился успешным. С чем связан такой длительный перерыв?

— На это влияет много факторов. Мы ведь музыкой не зарабатываем, скорее наоборот: вкладываем в нее больше, чем получаем. У всей группы есть основная работа, и очень разная. Я работаю в экономическом вузе. Есть музыкант из фармацевтической компании, есть кузнец, есть банкир.

Patience of Hope был издан осенью 2012 года, уже с июня 2013-го мы начали писать новый диск и к концу года почти закончили его. Зимой дописывали некоторые партии, занимались микшированием. В июле 2014 года альбом был готов, и следующие полгода мы потратили на поиск лейбла и подписание контракта. Московский лейбл Mals, который издавал предыдущий альбом, из-за резкого обвала рубля отказал нам. Долго искали подходящий вариант, в итоге нашли итальянский лейбл Lizard Records. В январе 2015 года подписали контракт, а в марте выпустили диск.

— Где истоки вашей музыки? Временами вы звучите как прог- или арт-рок 70-х, а еще чаще обращаетесь к этнике, фольклорным мотивам. Есть ли у вашего рока национальная идентичность?

— Любая хорошая музыка имеет национальную идентичность, хоть это и не заметно с первого прослушивания. У любого хорошего писателя или режиссера есть национальная идентичность, которая проявляется не сразу. Достоевский и Довлатов — очень разные писатели, но оба русские. Шекспир и Диккенс — тоже разные, но оба относятся к английской литературе. Так же и в музыке — только британских групп сколько разных! Национальная идентичность проявляется не в использовании народных музыкальных инструментов (очень трудно использовать, например, гусли, хотя мы это делали в Patience of Hope), а в том, что сложно выразить, но при внимательном прослушивании можно почувствовать.

У нас, на мой взгляд, можно услышать отголоски чего угодно: от русской народной музыки до Depeche Mode. У всех в группе очень разные вкусы. Но в то же время мы надеемся, что у нас есть свой стиль и реально мы ни на кого не похожи. Я бы назвал нашу музыку сложно классифицируемым подвидом прогрессив-рока. И национальная идентичность у нас прослеживается, несмотря на то, что мы не кричим на каждом углу, что мы русские, и не поем песни на русском языке, а делаем инструментальную музыку. Идентичность часто просматривается с течением времени. Например, в конце XIX века «Могучая кучка» считала Чайковского подражателем итальянской традиции, а сегодня это признанный русский классик.

— Как считаете, готов ли российский слушатель осваивать многочисленные градации стилей, сформировавшиеся в Европе и Америке? Или нам нужна совсем другая музыка?

— Не стал бы противопоставлять Россию и Запад. Некоторые лидеры прогрессив-рока из ЕС собирают у нас такие же залы, как и у себя. Кто собирает стадионы там — Rammstein, Depeche Mode, — тот собирает их и у нас. Есть редкие исключения, к примеру, Rush (там они собирают стадионы, а у нас их концерт просто не окупится). Есть и вполне прогрессивные группы, которые работают для массового слушателя — Muse, например. Тут скорее вопрос наличия в городах конкретного промоутера. Мы, например, три раза играли в Турку, потому что у нас братские отношения с местной группой: мы их возим в Петербург, а они нас — в Турку.

Вообще мне кажется, что нет жесткого противоречия между западными и отечественными слушателями. Когда мне стало ясно, что Mals едва ли издаст наш альбом, я начал искать альтернативные варианты. Оказалось, что на Lizard Records нас уже знают, и согласились издавать. Возможно, сыграло роль и то, что альбом назван по-итальянски. Но это было не специально: просто диск пронизан уважением к итальянской культуре и итальянскому прог-року. Мы уже работаем над рядом новых композиций, диск начнем писать не раньше 2016 года.

— Как вы относитесь к пиратству? Ваши записи можно без труда найти на торрент-трекерах, а в официальных группах в соцсетях есть прямые ссылки на скачивание. Не отслеживаете, кто и где размещает записи?

— Отслеживаем, но довольно слабо. Надо понимать, что в условиях 2015 года, когда почти у всех есть Интернет, борьба с пиратством теряет всякий смысл. Говоря языком экономической науки, музыка стала общественным благом, таким же как уличное освещение. Если вы за него не платите, вас нельзя его лишить. Вольно или невольно пиратство может способствовать продвижению исполнителя. Опять же, если пираты сознательные, они будут финансировать деятельность исполнителя. Ну а если у человека нет возможности поддержать музыкантов материально — что же, пусть слушает просто так. Все равно пиратство — явление естественное и неизбежное, как дожди в Петербурге.

Переживать можно по поводу съемок концертов. Некоторые исполнители не хотят, чтобы их снимали, потому что записи могут быть несовершенными, а порой сами клубы в принципе не приспособлены для съемки. Тем не менее кто-то записывает, видео появляется в Интернете, и по нему судят группу. Это как выложить запись фильма, собранного из неудачных дублей. А если речь идет о готовом альбоме, то никакого искажения не происходит. В случае с известными группами пиратство — это просто индикатор любви к ним.

— Вы порой используете вокал, имитирующий церковное пение. Не боитесь обвинений в «оскорблении чувств»? И как вообще относитесь к общественной истерии вокруг музыкантов, например, к попыткам запретить концерт Мэрлина Мэнсона?

— Церковный вокал мы в последнее время не используем. Новый альбом — это чисто инструментальная музыка, а церковный вокал был, когда мы работали с кавером на Yes, например, или на самых ранних записях.

Если говорить о законе об оскорблении чувств верующих 2012 года, то он скорее политический, с его помощью можно «обезвредить» неугодных кому-то лиц. Потому что, например, в Греции православие — государственная религия, священники получают зарплату от государства, чего нет у нас. Но что-то не слышно в Греции подобных скандалов, как никто и не разрушает статуи языческих богов, которых там много. В Англии государственная церковь англиканская, королева — ее глава. Но нет разговоров о притеснении кого-то из англичан по религиозному принципу. Группа Jethro Tull в некоторых песнях известного альбома Aqualung резко критикует религию, и никто их не трогает. А наша истерия связана только с политической ситуацией в стране.

Мне кажется, религия — отдельно, культура — отдельно, политика — отдельно. То, как все сейчас смешивается, просто выгодно определенному кругу лиц, которые от этой вражды получают дивиденды. И еще это ведь очень грубый способ некоторых активистов обратить на себя внимание: устроить скандал по поводу «оскорбления чувств» куда проще, чем помогать больным и нуждающимся.

Беседовала Анастасия Семенович

Полную версию интервью читайте на сайте "Петербургского авангарда".

Проект реализован на средства гранта Санкт-Петербурга