Наконец, сам механизм обмена музыкой — ритуализированная коммуникация, сформировавшаяся задолго до цифровой эры, но здорово на нее повлиявшая: см. историю дэдхэдов, фанатов The Grateful Dead, в чьей среде бутлегинг достиг наибольшего размаха (из дэдхэдов вышли многие заметные деятели Кремниевой долины). Пиратство во второй половине XX века стало социальной сетью до появления социальных сетей. Можно петь песни в душе в одиночку, а другу скопировать редкую запись его любимой группы, любимой записать микстейп из песен, рассказывающих, как сильны ваши чувства, а перед незнакомцем — похвастаться своей обширной коллекцией и предложить взаимовыгодный обмен. Неслучайно историк Алекс Каммингс в книге Democracy of Sound ставит знак равенства между опытом музыкальным и социальным — очевидно, правообладатели пытаются помешать чему-то более фундаментальному, чем поиск в Google «скачать mp3 бесплатно».

Наибольшими идиотами в тексте Уитта выглядят, разумеется, власти, которые придерживаются самых низких стереотипов о потребителях нелегально скачанной музыки. Уитт смачно проходится по судебному заседанию по делу OiNK: прокурор Питер Мейнспис спрашивал подсудимых об ущербе, нанесенном ансамблю «Пятьдесят центов», и местонахождении населенного пункта Линукс, где, согласно протоколу, находился сайт. Несмотря на прогресс, риторика контролирующих органов за двадцать с лишним лет не изменилась ни на йоту, чего не скажешь о жестокости наказания за нарушение копирайта. Когда в восьмидесятых рекорд-лейблы и фонографические сообщества пытались манипулировать слушателями посредством социальной рекламы, утверждающей, что, нажимая кнопку записи на кассетном магнитофоне, они «убивают не только индустрию, но и саму музыку» (что неоднократно опровергалось исследованиями: те, кто записывает кассеты, покупают больше музыки), панки Dead Kennedys отреагировали наилучшим способом из возможных. Группа Джелло Биафры выпустили кассету с наклейкой «Домашние записи убивают прибыли рекорд-индустрии, поэтому мы оставили одну сторону пустой, чтобы вы могли помочь». Тем не менее, несмотря на несколько громких судов, рекорд-индустрии не удалось доказать, что перезапись кассет в домашних условиях должна преследоваться по закону. Тогда сенаторы решили, что это будет излишним вмешательством в святую святых — домашнее хозяйство американского гражданина. В нулевых ситуация кардинально изменилась — в делах о нарушении копирайта появились многотысячные суммы штрафов и уголовные сроки. Особую роль сыграла RIAA — Американская ассоциация звукозаписывающих компаний — спонсируемая мейджор-лейблами организация, чья непролазная тупость заслуживает отдельного исследования. Стремясь к максимальной огласке своей героической борьбы с ветряными мельницами, RIAA добилась, например, того, что количество пользователей сервиса Napster выросло от 500 тысяч на начало инициированного ими расследования до 38 миллионов к разгару судебного разбирательства. Суммы исков к нарушителям поражают воображение: в 2010 году тринадцать рекорд-лейблов выдвинули общую претензию в 75 триллионов долларов к файлообменной сети Limewire, что, по оценкам экспертов, было больше всей денежной массы в обороте мировой экономики. Беспрецедентный суд над сайтом Grokster, чьи создатели обвинялись в нарушениях копирайта, допущенных пользователями сервиса, предполагающего полную автономность обмена данными, и вовсе напоминает дурной сон — с тем же успехом можно судить производителей ножей за каждое совершенное их продуктом убийство. И какой лояльности потребителей хотят рекорд-лейблы, если за три года (с 2004 по 2007) RIAA подготовила по меньшей мере 30 тысяч исков с претензиями вплоть до 150 тысяч долларов компенсации за одну (!) скачанную песню, основываясь только на IP-адресах, замеченных в загрузке нелицензионного контента? Разумеется, с такой слабоумной технологией расследования иски предъявлялись полуслучайным людям, в том числе не имеющим компьютера или уже мертвым.

Мир борцов за копирайт напоминает кроссовер «Алисы в Зазеркалье» и «Незнайки на Луне» — но эти анекдоты были бы смешнее, если бы не становились реальными прецедентами, которыми в дальнейшем будет оперировать американская правовая система. Одна из главных проблем копирайта — это то, что запутанный и подчас противоречащий первой поправке к Конституции США свод правил, который прежде регулировал отношения в индустрии, в XXI веке начинает распространяться на каждого пользователя сети. Отсюда масса новых вопросов: является ли сохраненная в кэше страница копией? Является ли копией репост? В такой ситуации было бы логично демократизировать авторские права и упростить доступ к старым произведениям, но нет — у позднего капитализма своя логика, и на протяжении последних пятидесяти лет сроки защиты авторских прав непрерывно растут, а наказания за их нарушения непрерывно ужесточаются. В США, если вы скачаете альбом, вышедший на мейджор-лейбле, и за вас возьмутся юристы, преследование будет жестче, чем если бы вы его вынесли под курткой из магазина. У этой истории есть уже свои мученики: например, случай Усмана Зонго, эмигранта, убитого нью-йорскими полицейскими, когда его взяли возле шкафчика с контрафактными дисками. Как пишет Каммингс, с самого своего появления копирайт был даром отдельным лицам от государства, а не наделением всех заинтересованных прирожденным правом на интеллектуальную собственность. В своем выступлении перед британской Палатой общин в 1841 году политик и блестящий оратор лорд Маколей, протестуя против увеличения срока защиты авторских прав до шестидесяти лет после смерти автора, напомнил законникам, что копирайт — это налог, установленный властями и ложащийся на плечи общества. Серией веских аргументов Маколею удалось убедить палату общин не принимать поправки: «Авторское право — это монополия, вызывающая все те последствия, которые общее мнение человечества приписывает монополиям <...> обычный эффект монополии — это оскудение предложения товаров, их дороговизна и низкое качество <...> Желательно, чтобы авторы были вознаграждены; вызывающий наименьшие возражения способ такого вознаграждения — монополия. С другой стороны, монополия — это зло. В интересах общего блага мы должны прибегнуть ко злу; но зло не должно длиться ни на один день дольше, нежели это необходимо для обеспечения блага».

Ограничения, связанные с авторскими правами, часто называют «законами судей», потому что решения часто исходят не из Конгресса или общественных организаций, а прямо из зала суда. Решения могут быть сколь угодно парадоксальны: взять знаменитый суд между мейджор-лейблом Сapitol и его скромным конкурентом Naxos из-за записей середины XX века, сделанных не на территории США. Решение нью-йоркского апелляционного суда многих поставило в тупик: зарубежные записи могут подпадать под американские законы, если они не публиковались прежде, однако производство и продажа копий не могут рассматриваться в качестве легального издания. Изящная мысль, не правда ли?

Несмотря на то, что призывы ужесточить копирайт звучат очень давно (первое заявление класса «Х убивает музыку» было сделано в 1906 году, когда обвинялся фонограф, а первая крупная война правообладателей разразилась в 1730-м), благоразумие стало массово отказывать властям во второй половине XX века — статут королевы Анны 1710 года выглядит не в пример адекватнее сегодняшей цифровой колючей проволоки. Что характерно, интересы борцов за копирайт с определенного момента стали тесно пересекаться с интересами властей in general — речь об отмене анонимности в сети и максимально полном сборе информации о пользователях. Так сетевая технология освобождения на наших глазах стала превращаться в технологию контроля.

В 1995 году администрация Клинтона заявила, что надеется остановить копирование полностью, так как «даже один неавторизованный файл в сети может нанести огромный ущерб рынку труда» (о том, как цифровые технологии действительно разъедают рыночные отношения и права собственности, пишет британский журналист Пол Мейсон), а уже через три года был принят печально известный акт Сонни Боно. Акт имени первого мужа певицы Шер (в прошлом тоже музыканта) увеличил срок копирайта с пятидесяти до семидесяти лет после смерти автора (в случае работ по найму — до 120 лет с момента создания работы). Примечательно, что сам Боно хотел, чтобы копирайт длился до бесконечности, хотя это и противоречило конституционным требованиям об ограниченном периоде действия регулирующего закона. Немногим позже председатель MPAA (картель кино-видеоиздательских фирм) Джек Валенти в ходе спора о правах на самого дорогого героя Диснея, трехмиллиардного Микки Мауса, заявил, что права должны истекать на один день раньше, чем вечность. Цинизм представителей индустрии выглядит запредельным в свете того, что, по расчетам экономистов, увеличение сроков копирайта на 40% актом Бонно привело к росту доходов художников, писателей, музыкантов и других правообладателей на обескураживающие 0,33%.

Здесь начинается самое интересное: начиная с XIX века сочинитель оказывается защищен меньше исполнителя, а исполнитель меньше бизнес-корпорации, зарабатывающей на его имени и труде. Рост сроков защиты прав — мера, выгодная исключительно крупным издателям. Как отмечает шотландский правовед Джеймс Бойл в книге The Public Domain: Enclosing the Commons of the Mind, 95% написанных в XX веке книг не могут быть переизданы без разрешения правообладателей, что крайне сложно в ряде случаев, когда: a) невозможно найти наследников; b) наследники не заинтересованы в творчестве своего предка; c) права принадлежат издательскому дому, в чьи планы не входит издание старых книг, способных отнять долю рынка у новых изданий. Бойл называет произошедшее за последние сорок лет «вторым огораживанием» (по аналогии с ликвидацией общинных земель в Англии пять веков назад) и полагает, что многочисленные патенты на упакованный бутерброд с обрезанными корками, математические алгоритмы, методы ведения бизнеса, гены и способы раскачиваться на качелях неизменно будут оказывать негативный эффект на образование, медицину, науку и искусство.

С ним сложно поспорить, учитывая области применения одного из самых жестких профильных законов — Digital Millenium Copyright Act, закона об авторском праве в цифровую эпоху. Согласно ему, даже публикация сведений об обнаруженных уязвимостях в запатентованной технологии — преступление. Это, к примеру, спровоцировало конфликт между компанией-производителем электронных устройств для голосования, в которых обнаружили лазейки для манипуляций на выборах, и двумя студентами американского колледжа Суортмор, опубликовавшими эти тревожные сведения. Кроме того, DMCA регулярно пользуются адепты саентологической церкви, затыкая рот своим критикам. Напоминать о патентных войнах, ограничивающих инновацию в любой сфере, не приходится: об этом и так регулярно пишут в новостях.

Это у них, но что у нас? В России у копирайта совершенно особая история: здесь копирование и распространение всегда были социальной нормой, если не доблестью. В нашем культурном коде — дичайшие издания классики британского рока студией Андрея Тропилло, самиздат, записи на костях и уже в девяностые — цунами пиратской продукции. Что до специфической русской ментальности, тут, пожалуй, самое время прибегнуть к истории из личного опыта. Лет девять назад я подхалтуривал для одного отечественного издателя, связанного с зарубежными инди-лейблами. Нередко случалось так: нужно срочно сделать описание к новым релизам, но зарубежные контрагенты по каким-то причинам не успели прислать промодиск. В таких случаях мне прозрачно намекали, что я могу найти этот альбом самостоятельно — понятно где. Тем не менее, мы успешно копируем западный опыт в худших его проявлениях: опустим перечень грехов Российского авторского общества как не имеющий прямого отношения к книге Уитта.

За последние двадцать лет распространение музыки дало заметные плоды, от которых уже невозможно отказаться. Журналист Джон Фрике в книге Yes, Yes Y'all об истории хип-хопа утверждает, что массовое разграбление магазинов в Нью-Йорке 13 июля 1977 года в результате аварии в энергосети спровоцировало рост количества хип-хоп исполнителей. Именно тогда многие жители гетто получили доступ к инструментам, которые прежде не могли себе позволить. Эффект от распространения mp3 схож с последствиями той молнии, что ударила в нью-йоркскую подстанцию июльской ночью, — только в этот раз ни одна лавка с микшерами не пострадала. С развитием технологий перестали быть нужны и огромные (до нескольких миллионов долларов на запись одного альбома) инвестиции от студий. Последние пятнадцать лет количество независимых лейблов, групп, фестивалей растет с ошеломительной скоростью. Жизнь больших исполнителей тоже круто поменялась — заполучив прямой доступ к каналам поставки музыки, они получили и возможность самостоятельно вести операции: так, например, сделал Джей-Зи, привлекший 19 поп-исполнителей в качестве совладельцев приобретенного им стримингового сервиса Tidal. В мире стало больше не только новой музыки, но и старой: упомянутый социальный эффект обмена записями получил инъекцию стероидов с появлением платформ, построенных вокруг рейтинговых систем, геймифицировавших процесс оцифровки раритетных компактов. В считанные годы как из-под земли возникли редчайшие записи австрийского кассетного данжнсинта и оккультного венгерского серфа, что привело к росту музыкальных категорий и специализаций, — неслучайно стремительная кодификация жанровой терминологии пришлась на начало нулевых. В свою очередь, общепринятая модель удаления альбомов по запросу правообладателя привела к увеличению значения маргинальной культуры: у какого-нибудь ликвид-диско и гангста-рэпа оказался один и тот же канал дистрибуции, но у первых — намного более расслабленные правообладатели.

В этих случаях отчетливо проглядывает социальная миссия пиратства, удовлетворяющего спрос в том числе на произведения, записанные на физических носителях, которые уже вышли из обихода. Так было всегда — и благодаря пиратам XX века у нас сохранилась масса культурных явлений, которые в противном случае сгинули бы без следа. Пиратство прочно вошло в массовую культуру и, несмотря на работу пропагандистов, заметно освободилось от негативных коннотаций: популярные исполнители называют свои записи «Утечка» или «Укради этот альбом», выкладывают новые работы на торренты или просто дают скачать их с сайта. Собственно, сама «Как музыка стала свободной» — это положительный пример сдвига в отображении и понимании устремлений тех, кто выкладывает песни в общий доступ. Лучшее, что есть в довольно близорукой книге Уитта, — это описание устройства подпольных пиратских сцен, глубоко законспирированных мировых сообществ «сливальщиков» и подробности дел, возбужденных против их участников. Остается надеяться, что это не последнее такое исследование. И совсем здорово было бы, если кто-нибудь взялся бы за отечественную повестку: от советских бутлегеров до меломанских сообществ нулевых. Ведь во-многом благодаря активности жж-коммьюнити, форума funkysouls, сервиса dcdnet и других ресурсов сформировались вкусы поколения; собрались те самые саундтреки любовных побед и поражений, которые потом будут изучать историки.

Сегодня mp3 — это не только способ компактного хранения звука, но и символ свободного обмена информацией. И если рассматривать этот обмен как общественное благо, то стоит перестать вторить воинственной риторике рекорд-лейблов, отказавшись от слова «пиратство». Оно было уместно в начале прошлого столетия, когда в США насчитывалось не больше нескольких тысяч бутлегеров, а не сегодня, когда этот ярлык можно приклеить к каждому второму человеку на планете. Не говоря уже о том, что ассоциации с кровавыми бандитами и насильниками, мягко говоря, смотрятся неподобающе. Мы должны прекратить стигматизировать обмен информацией и придумать новый язык разговора о нем, чтобы не впадать в крайности, подобно ликеро-водочному королю и по совместительству главе Warner Music Group Эдгару Брофману, который по-маккартистски сравнил деятельность Napster с работорговлей и советским коммунизмом. Конечно, Брофман хотел просто запугать оппонентов отзвеневшей красной угрозой. Но, с другой стороны, возможно, он был не так уж и далек от истины — и распространению левых идей в XXI веке мы тоже отчасти признательны тем, кто загружал музыку на Rapidshare. Ведь именно благодаря им мы вот уже двадцать лет наблюдаем экономику дара в действии и можем сделать выводы об ее эффективности — но почему-то продолжаем цепляться за старый устав.