В экономическом лексиконе простого россиянина с лёгкой руки вице-премьера Ольги Голодец появилось новое словосочетание: "кризис потребления". Экономист Константин Сонин переводит: плохо будет всем, причём долго. Потому что среди мер по спасению экономики нет главной: отмены контрсанкций.

Архив ДП

Вот уже полтора года, как большинство экономистов называют ключевой бедой российской экономики то, о чём руководство страны говорит с большой гордостью: контрсанкции и политику импортозамещения. Итоги полутора лет этого процесса социальный вице-премьер Ольга Голодец охарактеризовала такими словами: "Что бы мы ни произвели, у нас нет потребителя, у нас идёт сокращение потребления". Это она назвала "важнейшим фактором, который препятствует развитию экономики". Означает ли это признание ошибок с импортозамещением, как на ситуацию посмотрит новый советник президента по экономике Алексей Кудрин – эти вопросы "Фонтанка" задала профессору Чикагского университета Константину Сонину.

Константин Сонин – один из самых цитируемых российских экономистов. В 2004 году был признан лучшим экономистом Российской академии наук. Один из основателей совместного бакалавриата Высшей школы экономики (ВШЭ) и Российской экономической школы (РЭШ). Работал проректором РЭШ. В мае 2015 года получил приглашение от Школы государственной политики Чикагского университета. Занимается исследованиями в области политической экономики, экономики развития, экономики информации, институциональной экономики. - Константин Исаакович, почему слова "кризис потребления" произнесла Ольга Голодец – социальный вице-премьер? – Не всегда просто понять, что имеют в виду министры. У Ольги Юрьевны могут быть разные соображения, но мысль её сводится к тому, что потребление у людей снизилось. Возможно, это такая изощрённая форма сообщения о том, что жизнь станет ещё хуже. - А она станет ещё хуже? – Когда были введены контрсанкции, 100 процентов разумных экономистов предупреждали: результатом станет минимальный рост внутреннего производства, одновременно – резкий спад потребления. Всё это в точности так и получилось. Но до сих пор солидная часть просвещённой общественности продолжает с интересом рассуждать, может ли импортозамещение быть хорошим. Ладно, на чужой опыт не стали смотреть. На экономическую логику тоже – ладно. Но уже всё видим сами – и всё равно это не убеждает. И я не знаю, какие ещё найти слова, чтобы сказать об этом.

- Может быть, слова вице-премьера – это такая сложная форма признания вреда контрсанкций уже на уровне правительства? – Возможно, она имела в виду такой механизм. Мы ввели контрсанкции. Из-за действий правительства поднялись цены на продовольствие. У людей стало меньше денег. Они не просто стали меньше есть, у них стало меньше денег на всё остальное. Меньше едят, меньше ходят к врачу, меньше ездят – в том числе по России. То есть на все услуги и товары падает спрос. Падает спрос – продукции производится меньше. Хуже становится всем. Вот в этом и есть отрицательная суть этой кошмарной политики импортозамещения: если не считать очень небольшого количества физических лиц, которым это добавило сотни миллионов рублей, всем остальным стало плохо. - Мы с вами уже не в первый раз беседуем – и вы постоянно говорите о контрсанкциях. Это что, наше самое главное зло? А упавшие цены на нефть, с которыми мы ничего поделать не можем? А рухнувший курс рубля? Не это ли лучший повод заняться импортозамещением?

– Люди, которые говорят сегодня об "импортозамещении", или дураки, или проходимцы. Или они с этого получают деньги – как семья одного из наших министров. Или они просто не понимают, как это действует. Почему я считаю, что важно постоянно говорить о контрсанкциях и политике импортозамещения? Потому что это не просто порочные шаги, сделавшие хуже жизнь десятков миллионов людей. Это шаги, которых вполне можно было не совершать. Конечно, в ужасном состоянии российских дорог или больниц ничего хорошего нет. Но эти проблемы невозможно решить простым переключением "регистра". А вот контрсанкции – это шаг, который был совершён сознательно и при этом нанёс ущерб десяткам миллионов россиян. - Вы сказали о чужом опыте, на котором мы не учимся. Но ведь есть же "чужой опыт" удавшегося импортозамещения? – Нету. - Австралия, Новая Зеландия, Исландия. – Да, есть немало стран, в которых развитие собственного производства происходило параллельно с экономическим развитием. И сопровождало открытие рынка, движение страны в сторону рыночной экономики. Вот таких примеров много. В каком-то смысле все "азиатские тигры" (Южная Корея, Сингапур, Гонконг, Тайвань. – Прим."Фонтанки") – примеры такого развития. А можете вы назвать хоть один пример, когда страна бы закрывалась – и при этом навязывала себе масштабное импортозамещение? И чтобы в этом хоть что-то было удачным? Нет таких примеров. Зато есть примеры того, как страна на таком пути из развитой превратилась в развивающуюся. Вот, скажем, Аргентина.

- Может быть, у нас начали внедрять импортозамещение слишком поздно? – Что значит – "внедрять импортозамещение"? Его невозможно внедрить! Оно само произойдёт, если в стране созданы хорошие условия для бизнеса. Хотя бы такие, как у нас были в 1990-е. Тогда, между прочим, этого "импортозамещения" было гораздо больше, чем сейчас. Из-за того, что коммунистическое правительство довело страну до реальной угрозы голода, у нас в 1992 году были обнулены все импортные тарифы на продовольствие. То есть вообще не было никакой защиты собственной продовольственной отрасли. И при этом наша продовольственная отрасль именно тогда и развилась. - И как это у неё получилось? – Да просто нет такого правила, чтобы такая защита давала стимул к развитию. Она даёт только большие прибыли существующим большим игрокам. Собственно, оттого, что какие-то отрасли развились, в них появились большие и богатые игроки. Вот они-то теперь и стали интеллектуальными спонсорами политики импортозамещения. - В 1998 году я работала в типографии. Издательства, которые возили заказы в Финляндию, после дефолта и скачка курса в августе повалили к нам. Это позволило владельцу типографии купить новые машины, выйти на новый уровень и так далее. Так было тогда со многими предприятиями. Предположим, не было бы у нас сейчас контрсанкций. Мог бы сам по себе рост курса доллара способствовать пресловутому импортозамещению – как это было в 1998 году?

– К сожалению, 1998 год у нас толком никто не изучал. По-видимому, тогда сложились уникальные обстоятельства. С одной стороны, четыре года антиинфляционной политики правительства действительно способствовали спаду, и спад был бы меньше, если бы правительство Черномырдина так не боролось с инфляцией. Но, с другой стороны, этот спад был таким… очень продуктивным. И когда произошла девальвация, когда издержки резко упали, начался быстрый рост. Помогло и то, что всё время этот процесс сопровождался ростом цен на нефть. Хотя ещё в 2003 году цены на нефть были низкими – если сравнивать их с недавним прошлым, но они росли. Изначально они были такими низкими, и обязательства правительства тоже – такими низкими, что даже этот рост до десяти, двадцати, тридцати долларов за баррель был и очень большим облегчением бюджету, и стимулом для экономики. - На днях случилось событие, о котором мы с вами тоже говорили почти полгода назад: Алексей Кудрин назначен советником президента по экономике. Вы видите в этом признак грядущих перемен?