Село Лермонтовка находится в четырех часах езды от Хабаровска. В Лермонтовке есть школа, в школе — музей. Однажды учитель технологии и директор музея Галина Венакурова обнаружила, что в экспозиции не хватает раздела о 1930-х годах. Так в Лермонтовке появился проект, посвященный репрессиям, к которому сначала подключились эксперты музейного конкурса, а потом слушатели Школы исследования и текста. Основой для онлайн-проекта Майи Реджеповой и Марины Рожко стали фотографии, сканы документов, интервью с детьми репрессированных и школьные сочинения. Он посвящен не самой истории 1930-х, а тому, как она вопринимается сегодня и каким языком ее описывают разные поколения потомков репрессированных.

1.

Деревня Лермонтовка находится в Бикинском районе Хабаровского края, в 200 км к югу от Хабаровска, около границы с Китаем, на Уссурийский низменности. Население — около 4 тысяч человек.

Галина Венакурова — школьный учитель технологии, работает в школе чуть меньше 30 лет. В ее кабинете технологии образовалось что-то вроде мини-музея: старинные предметы, домашняя утварь, фрагмент крестьянской избы. Некоторое время назад Галина Венакурова решила создать с помощью школьников музей репрессий.

«Мы пришли в наш музей с детьми, посмотрели все экспозиции и поняли, что этот период времени — 30-е годы — полностью отсутствует. Тогда у нас зародилась идея создать экспозицию о репрессированных. Село у нас организовалось в 1901 году. С 1901-го по 1920-е годы у нас в музее отражены и история села, и история школ, есть экспозиция о Гражданской войне, партизанском отряде, а потом — раз! — история обрывается и переходит уже плавно в Великую Отечественную войну и 45-й год. И этого периода у нас как раз не хватало, чтобы линию восстановить».

Этот проект посвящен музею репрессий в селе Лермонтовка.

Фото предоставлено автором

2.

Из поисковой работы «Историческое прошлое. Поселение Сельхоз» учениц 8 класса Ольги Горяевой и Елизаветы Филипповой под руководством Галины Венакуровой

«В Хабаровском крае дислоцировались подразделения исправительных лагерей ДАЛЬлага, БАМлага, АМУРлага, БИРлаг и др.

На территории Бикинского района располагались подразделения тех же ИТЛ. В 1933–1940 гг. в Бикинском районе размещалось 8-е отделение АМУРлага.

С 1936 г. на железнодорожном строительстве были задействованы отделения БАМлага (базировалось на станции Розенгартовка)».

3.

Галина Венакурова: «Дети удивляются, кто такой арестованный»

(2016 год, записали Майя Реджепова и Марина Рожко)

— Галина Васильевна, как давно вы работаете в школе?

— В школе я работаю уже 27 лет, даже сама не ожидала, что пойду в школу работать. Я раньше работала швеей, и меня пригласили мастером производственного обучения помогать школе. Так получилось, что пришлось полностью туда перейти. И ни одного дня не пожалела, что осталась там.

— А как вы стали заведовать школьным музеем «Эхо памяти»?

— Музей у нас появился чуть позже, а сначала мне просто принесли вышитый рушник и небольшое вышитое полотенце, и мне очень захотелось, чтобы наши школьники и жители села их увидели. А принесла их жительница нашего села, она говорит: «Вот, моя мама вышивала, выбросить жалко, пусть лучше у тебя полежит», потому что она знает, что у нас в школе проходят вечера и встречи с интересными людьми. И вот после этого я загорелась идеей создания музея и собирания старинных вещей, которые могли бы помочь нашим детям понять, как жили их бабушки и прабабушки. Мне захотелось у себя в кабинете технологии организовать такой уголок. А музей «Эхо памяти» в школе появился у нас в год, когда отмечали 100 лет образования школ в селе Лермонтовка. Инициатором идеи была наша директор Раиса Григорьевна Пушкарева. Детки наши тоже сразу же подключились, и стали мы доставать материалы, документы, письма, которые до этого хранились в библиотеке. И вот создали в нашей школе музей. Руководителем сначала была другая преподавательница, но она уехала в другой город, и тогда уже я пришла на ее место. Первый руководитель музея начала заниматься исследовательской работой с детишками, а я уже, получается, продолжила это дело.

А вот музейчик в моем кабинете я с ребятами создала сама. Где-то на протяжении целого лета мы ходили по старым домам, по бабулечкам. Нам помогали все, кто хотел, чтобы вещь осталась на память и чтобы другие могли посмотреть на нее. Этот музейчик — фрагмент крестьянской избы, все что касается житья старых жителей нашего села. И вышивки там, и всевозможная домашняя утварь, музыкальные инструменты, сундуки. А в школьном музее «Эхо памяти» уже другие экспозиции: об истории села, об истории школ, об истории создания партизанского отряда и комсомольской организации в нашем селе, об истории Великой Отечественной войны.

— Как ваши школьники стали заниматься исследовательской работой?

— Они стали заниматься в рамках кружка по истории. Я считаю, что главное — это найти интересную тему, заинтересовать детей. Конечно, не все школьники начнут заниматься этим, но вот несколько человек очень заинтересуется. И потом они уже несут информацию, где какую найдут, приходят на кружок, и там мы уже начинаем писать письма в архивы, чтобы добыть как можно больше всевозможной информации по теме, которая их заинтересовала.

— Как получилось, что вы стали заниматься исследованием темы репрессий в вашем селе? Сложно было с детьми говорить на эту тему?

— Тяжело было брать эту тему, потому что информации о репрессированных жителях села Лермонтовка очень мало. Но когда мы пришли в наш музей с детьми, посмотрели все экспозиции и поняли, что этот период времени — 30-е годы — полностью отсутствует, у нас зародилась идея создать экспозицию о репрессированных. Село у нас организовалось в 1901 году. С 1901-го по 1920-е годы у нас в музее отражены и история села, и история школ, есть экспозиция о Гражданской войне, партизанском отряде, а потом — раз! — история обрывается и переходит уже плавно в Великую Отечественную войну и 45-й год. И этого периода у нас как раз не хватало, чтобы линию восстановить. Сейчас дети этим занимаются, жители помогают, учителя немножко помогают. Кто-то из школьников глубоко погружен, ищет информацию, а кто-то просто послушает, и ему становится просто интересно, потому что я и на уроках объясняю и спрашиваю: «Ребята, а вы знаете, что у нас период такой был, такой-то вот страшный, репрессии?», а они мне: «Да, что-то слышали». И вот я им чуть-чуть разъясню, и они удивляются, им становится интересно, начинают вспоминать, что вроде у них там дедушка, что-то там они слышали, надо пойти спросить. Кто-то приносит информацию, кого зацепило, а кто-то забывает.

— Вашу семью тема репрессий как-то коснулась?

— Нет, лично мою семью это не коснулось, у нас не было репрессированных, но мне просто самой стала интересна эта тема.

— Вам самой в детстве в школе что-нибудь рассказывали о репрессиях? Какое отношение было тогда к этой теме? Она тогда вас интересовала?

— С уроков истории я не помню, чтобы нам что-нибудь рассказывали. Вот о Великой Отечественной войне мне всегда интересно было послушать. История образования нашего села меня всегда интересовала, это я помню, а о репрессиях как-то ничего и не говорили. А знаете, раньше эта тема была вообще закрытая, это сейчас вот после 1991 года стали документы немного раскрывать, рассекречивать, поэтому такой вот и интерес получился. А раньше это все табу было. Это сейчас, может быть, кто-то говорит: «Ой, было плохо в то время, мы боялись», а другой говорит: «Нет. Было хорошо». Вот когда мы брали интервью у Галины Григорьевны Запорожец, она говорит: «Да вы что, я даже сейчас боюсь рассказывать, мы тогда даже боялись спрашивать, нам вообще запрещалось все». И я вот сейчас об этом говорю, и как-то даже жутковато. А вот брали интервью у Ильчишиной, она говорит: «Нет, ничего, нормально было, к нам хорошо относились. Мы не против, что было такое время, мы не сильно убитые были горем. Ну выслали, ну такая жизнь, такое время, ну что же поделаешь?» Поэтому к тому времени отношение неоднозначное было.

— Какая-нибудь личная история вас впечатлила, когда вы брали интервью у родственников репрессированных?

— Вот я была у Свистильник Людмилы Емельяновны, которой сейчас за 90 лет. И она говорит: «Ой, я вот как сейчас помню, как забирали отца, мне тогда четыре года было, и эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами». И когда она рассказывала, как она плакала, мама плакала, у меня внутри было такое чувство, как будто это со мной все было. И вот надо же, через всю жизнь она пронесла все это, у ней просто это в крови осталось. Она рассказала об этом так, что волна эмоций и переживаний передалась мне. Конечно, жутко становится, тяжело даже просто слушать. А некоторые, когда рассказывают начинают плакать, и потом: «Все, на этом дело прекратилось, больше говорить ничего не буду». И знаете, как детки, в себе замыкаются, говорят: «Нам это больно».

— Как встречают вас люди, с которыми вы собираетесь говорить на эту тему?

— Ну сейчас уже немного другое время. Сейчас уже и им хочется немного раскрыться. Понимаете, они же всю жизнь жили в страхе в каком-то. Они же дети врагов народа, кому-то там было 18 лет, а кому-то и 4 года было, некоторые были как изгои, а некоторые вроде ничего. И вот им хочется раскрыться сейчас. Почувствовать, что они ни в чем не виноваты и что это могло случиться с каждым. Вот в чем дело.

— Как вы думаете, а вот именно для современных школьников эта тема важна? Нужно ее обсуждать?

— Нужно, обязательно надо, это же наша история. Только нужно не навязывать им свое отношение и мнение, а так чтобы они выслушали и для себя сделали, ну если не выводы, то хотя бы чтобы для себя у них что-нибудь осталось. Не надо навязывать, что это было плохо или, наоборот, что это было нормально. Потому что я знаю, что некоторые жители села сказали: «Да это вообще такое время ужасное было, даже не вспоминайте, даже не говорите, и вообще не заикайтесь, и даже не смотрите в ту сторону». Дети должны знать, это наша история, и они должны какие-то выводы сделать. Вот я им рассказываю немножко, показываю фотографии, анкеты арестованного. Они удивляются: «Анкета арестованного, а кто такой арестованный? Ой, как страшно», и я уверена, когда приходят домой из школы, они родителям начинают рассказывать, они делятся мнениями, и родители высказывают свое мнение. Учитель одно сказал в школе, показал, а родители по-своему уже истолковали. И вот я думаю, когда будет экспозиция, когда они это все увидят воочию, так сказать, интервью с жителями села, у них совсем другое мнение сложится — свое мнение о том времени. Не у всех есть возможность выехать в город, в музей, посмотреть те же экспозиции, и поэтому считаю, что такой музей нужен в селе.

— У вас в селе поставили знак памяти жертв репрессированных. Чья инициатива это была?

— Идея, если честно, это была Судак Светланы Акимовны, это внучка первого поселенца, которого репрессировали. Она приехала сюда ровно на один день — посмотреть дом деда, она живет на Сахалине. А когда она на следующий год приехала снова, я уже заведовала музеем и предложила ей остановиться у меня, чтобы все рассказать, показать места, где жил ее дед, пообщаться подольше. И вот она осталась, очень заинтересовалась судьбой деда и потом прислала мне документы — из тюрьмы, анкету арестованного, фотографии все. А потом, вроде через год вернулась и тогда вот говорит: «Я вот что-то хожу по вашему селу и не вижу нигде памятного знака. Например, в Хабаровске есть стела репрессированным, а у вас ничего нет. А почему бы вам не поставить памятный знак репрессированным?» Мне эта идея понравилась, и поехали мы с ней в сельский совет, к главе администрации, объяснили им все. Они нам: «Хорошо. Подумаем». А мы пришли тогда накануне выборов, и они нам пообещали заняться этим делом вплотную уже после выборов. А потом подключили ТСЖ, потому что у школьников, конечно, все их возможности ограниченны. Но что от школьников зависело, все это мы сделали. Мы и анкеты раздавали, рисовали памятник, план сквера, где знак этот будет стоять, а в ТСЖ эту всю информацию обработали, выступили в Бикине, там какие-то социальные проекты были, и выиграли грант, по моему, 200 тысяч. И потом вместе со школьниками и рабочими поставили пока только знак, но будем разбивать там сквер. В этом году школьники мои высадили цветы, все лето ухаживали за цветами, осенью опять порядочек там навели. С ТСЖ там рабочие уже клумбочки сделали, а весной планируем совместно с ТСЖ высаживать новые деревья, скорее всего, это будет березовая роща, или сосновая, пока еще не решили. Получается мы все вместе работаем, не только наша школа, но инициатором была Светлана Акимовна, школьники все поддержали, потому что у меня там кружок был «Юный краевед».

Фото предоставлено автором Фото предоставлено автором Фото предоставлено автором Фото предоставлено автором

4

Письмо Светланы Судак Галине Венакуровой

Здравствуйте, Галина Васильевна! Поскольку в Вашем деле я могу только советовать, то и делаю. В ночи пришла фраза названия стенда: «Помнить, чтобы не повторилось». Время было тяжелое для людей, исчезали кормильцы семей, власти не говорили, почему они были арестованы, вообще ничего не говорили. Всё хозяйство было брошено на плечи жен и детей. Могли опереться только на надежду, что возвратятся. Все заявления, прошения оставались без ответа. Время прошло, люди оправданы в том, что не совершали. Это большая трагедия! Но это история наша, так было, этого не изменить. Но мы можем изменить только отношение к этому. Не ненависть должна рождаться в сердцах потомков, а стремление подобного не совершать, быть думающими, рассуждающими, умными, честными, грамотными, знающими и понимающими, что не НКВД творило произвол, а пришедшие к власти уроды, пытающиеся свои амбиции поставить выше народных интересов. Взращивать в детях чувство ответственности за свою судьбу, а если ты руководитель, то за судьбы других людей. Ответственность за судьбу — это за свое здоровье, умственное развитие, образование, мыслительные способности. Вот почему выбранное название статьи о деде (что-то про врага народа) меня покоробило. Так называли те, кто их арестовывали и стреляли, для родных и односельчан они не были врагами. У моего деда не было выбора, признается, что выдавал партизан японцам, расстреляют, не признается, всё равно найдут, за что расстрелять. Но до нас дошли его слова, записанные в протоколе: «Я не хочу быть рабом!» И когда меня оскорбляли (было такое), звучали эти слова, а не желание отомстить. Сказать себе, что я такого не буду делать. Я думаю, что это правильно.

Выставку можно сделать в виде ширмы, такие обычно имеются в поликлиниках и больницах. Она может складываться и легко переноситься. Обтянуть грубой материей или легким строительным пластиком. Есть в музеях специальные, но они громоздкие. В школах такие делают и в библиотеках. Материал, считаю, нужно расположить по алфавиту фамилий, никого не выделяя, можно по группам, тоже в алфавите. Всё должно быть честно и справедливо. Смотря какие материалы есть и по каким людям. Стенд предполагает минимум информации. Из мной предложенного можно выбрать. Здесь важны факты, а не эмоции и воспоминания, которые допустимы в других работах. Желаю Вам удачи! Светлана Акимовна.

Фото предоставлено автором

5

Из поисковой работы «Историческое прошлое. Поселение Сельхоз» учениц 8 класса Ольги Горяевой и Елизаветы Филипповой под руководством Галины Венакуровой

Репрессии на Дальнем Востоке

Особенно страшна потеря 62 миллионов человек в бывшем СССР в результате репрессий, организованных большевистским режимом против собственного народа. Эту цифру называет профессор Р. Руммель из Гавайского университета, который всю жизнь посвятил сбору информации о массовых убийствах на Земле. Хотя точного количества жертв репрессий и беззакония в России не знает пока никто. Уничтожены десятки миллионов невинных людей, пострадали их дети, семьи, родные, друзья. Был запуган и морально деформирован великий народ. О масштабах репрессий в годы 1920–1950-е в Советском Союзе пишется много.

Одной из причин, приведшей к трагедии миллионов людей, ставших жертвами тоталитарного режима, исследователи называют культ личности Сталина, приведший к нарушению принципа социалистической законности со стороны органов власти.

Второй причиной ужесточения карательной политики в стране являлись принятые планы сверхиндустриализации страны, нуждавшейся в гигантской бесплатной рабочей силе.

6

— Пошла я на работу в одежде своей, я обморозила палец на ноге. Мастер пришел к начальнику, говорит, мне таких работников не надо — голых, босых. Мы легко одетые. Выдали спецовку, фуфайку, рукавицы, валенки, штаны ватные. Так мы потом там в колхозе работали, пока нас не освободили. Сталин умер, нас освободили в пятьдесят каком-то году. Уже забыла в каком, ну ладно. Потом мы уже там на Калтухе работали, пока не переехали сюда, в Лермонтовку.

— А вам так и не объяснили, почему вас привезли с Украины?

— Ничего не объяснили.

— И вы до сих пор не знаете?

— До сих пор не знаю.

Ильчишина Анастасия Николаевна (1932 года рождения), Украина, Львовская (Дрогобычская) область, район Старый Самбор. Рассказывает о своей семье, которую в порядке кулацкого расселения выселили из Украины в 1949 году. Отец — Николай Филиппович (фамилии родителей); мать — Катерина Васильевна. Семью привезли в город Бикин, откуда отправили на Калтуху на лесозаготовки. Прожили там 11,5 лет. В Лермонтовке с 1961 года. (Видеоинтервью записала Галина Венакурова)

7

«Несут заключенные бревно, кто-нибудь споткнется — ходили же там голодные, — упал кто-то, поднять нельзя, — так надзиратели эти, сыночки помещиков, расстреляют и все»

Отрощенко Анна Ивановна(Антонюк) (1934 года рождения) рассказывает про своего отца. Отец — Иван Андреевич Антонюк (1890 года рождения) был арестован в 1938 году в селе Андреевка Приморского края. Репрессирован 21–22 июля 1939 года, осужден по ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР на 5 лет ИТЛ. Был отправлен на строительство города Комсомольск-на-Амуре. Скончался в ИТЛ 28.08.1943 г. Реабилитирован 28.08.1964 г.(Записали Майя Реджепова и Марина Рожко, 2016 год)

— В семье у меня был репрессирован отец — Иван Андреевич Антонюк 1893 года рождения. Мы жили в Приморском крае в селе Андреевка. Отец работал на «сплавных» работах, у них была большая бригада, зимой они заготавливали лес, а потом вручную скрепляли веревками и сплавляли по реке Арсеньевка, она идет до Уссури. По берегам реки находились люди и гнали лес до самого Уссурийска так, что ни одного бревна на берегу не оставалось. Мать работала в колхозе. Воспитывали они десять детей, я была девятая по счету у родителей. Отца арестовали в 1938 году, ему предъявили, что он способствовал преступникам, что вроде бы наш отец носил в кусты еду для тех, кто убежал из тюрьмы. Такую информацию, рассказывала мама, донесла «активистка» села, как ее называли соседи. Из нашего села в то время, когда арестовали отца, за две недели забрали 28 человек. Эта «активистка» была с милицией в хороших отношениях, вот поругается с кем-то или что-то не так, всё, пишет или пойдет в район, а потом приходят, забирают людей ни за что.

После ареста отца отправили строить Комсомольск-на-Амуре. От отца не приходило ни писем, ничего. О том, что он умер в 1943 году, нам рассказали те, кто был с ним, когда вернулись, а всего из 28 человек вернулось четверо, все там полегли. Они рассказывали, как там было, в Комсомольске. Жили в палатках, здоровье ни к черту, строили деревянные дома. Поставили над ними надзирателей, именно богатых помещиков и сынков их, которых другие забирали. Милиция ставила их, давала им пистолеты. И вот несут заключенные бревно, кто-нибудь споткнется — ходили же там голодные, — упал кто-то, поднять нельзя, — так надзиратели эти, сыночки помещиков, расстреляют и всё. Вот такое там творилась.

Когда были маленькими, часто собирались, вспоминали и обсуждали эту семейную трагедию. Соберемся, бывает, и разговариваем о том, что плохо без отца, что забрали. Отец у нас был на все руки, все умел делать, а нас у матери 10 человек, последнему на момент ареста отца всего три месяца было. Тяжело было, да к тому же у нас еще тогда сразу же как единоличное конфисковали две коровы и коня, они в коннике стояли. Но мы выживали. Огород 50 соток был — садим. Была у нас и бондарка, и засолка большая. А меду у нас было четыре пасеки, не успевали выкачивать. Нам медом перекрывали по трудодням, бухгалтер пересчитывала, и мама потом везет мед в Арсеньев. Она его там продавала и вещи брала. А еще до войны и во время войны особенно приезжало много народу с Уссурийска, со Спасска обменивать разные вещи, материалы, пальто на продукты. Всё, всё привозили. Вот так и выживали. Денег у нас и в помине не было.

Потом сестра вышла замуж, пошла в сельпо, стала там уборщицей работать. Сестре стали давать паек хлеба 600 грамм и на дочку 200 грамм, ну и в колхозе хлеб был. Были, конечно, кто и ленился, а мы работали, как ишаки. Нужно было сдать молока 280 литров, а картошки 400 килограмм, и яиц тоже, правда, не помню уже сколько. И вот сидим, мама говорит: «Дети, хотите молока?», мы конечно хотим, идем шиповник собирать. Мама нам специальные фартуки нашила для сбора, и вот кому уже 4 года есть — всё, тоже идет собирать. Летом специально два человека плели лапти. Все мы работали, для каждого возраста свое занятие, а мать с утра до вечера в колхозе со старшими братом и сестрой.

Вот все говорят — Сталин, Сталин, Сталин! Хорошо. Сталин. Пусть у меня отца забрали. Но я все равно за Сталина. Все равно порядки были лучше. Откуда Сталин знал, что творится в районах? Вот Путин везде ездит, у него куча помощников — и все равно хаос творится в районах, в местных самоуправлениях, ничего не видит. А в те времена, я хоть и репрессирована была, а ко мне относились везде хорошо. Уехав с колхоза, я пошла работать в госпиталь, меня там все уважали, все, хотя я молоденькая была, в 16 лет пошла работать. На работе я с доски почета почти не слазила. В Лермонтовку приехали в 1961 году. Так здесь я проработала 25 лет дезинфектором от Бикина. Я и в районе, на доске почета висела, и там ко мне хорошо относились, на курорты меня отправляли. Не знаю, другие жаловались, а нас никто не обижал. Ни братьев наших, никого. Братья в Арсеньеве работали на авиационном заводе. В селе атмосфера была дружной, никого не обижали.

В 1957 году сперва пришло в Андреевку извещение о реабилитации на маму. Когда стали приходить документы на отца, то уже там указали, что он умер. Потом я случайно узнала, что реабилитированным полагаются скидки. Отправила запрос в Приморский архив, через 12 дней пришел ответ: «Собирайте такие-то документы». Справку о реабилитации я уже получила в 1991 году. Потом я написала сестрам и братьям про это, нас тогда уже четверо человек осталось. А они мне отвечают: «Аня, нам уголь бесплатно привезли», потом уже и лекарства стали выдавать бесплатно. Из имущества у нас только ружье взяли тогда.

Фото предоставлено автором

8

— А почему их выслали?

— За хороший труд… Вот так. Тогда так было.

— А на сельхозе все были высланные люди?

— Да.

— Только с нашего Дальнего Востока или вообще со всей России?

— Вот с России не знаю. А вот с этого… отсюда… почти все отсюда.

Посметьева Софья Сидоровна (1931 года рождения) рассказывает про семью Запорожец. Запорожец Григорий Ефимович (1910 года рождения) был выслан с семьей к озеру Кизи в 1938 году. Освобожден 29.05.1950 г., реабилитирован 28.07.1992 г. (Видеоинтервью записала Галина Венакурова)

9

«Кто виноват в том, что произошло, кто донес — не узнавали. Матери одной с детьми было не до этого, главная думка, как накормить, обуть своих детей»

Рева Надежда Ивановна (Шевцова) (1956 года рождения) рассказывает про своего свекра, Александра Иннокентьевича. Семья Александра Иннокентьевича была выселена в порядке кулацкого расселенияиз поселка Вознесенск Приморского края. Вывезли в село Дормидонтовка, а позже поселили на поселении Сельхоз.

Отец — Шевцов Иван Миронович; мать — Решетникова Фаина Степановна. Дедушка — Решетников Степан был репрессирован и расстрелян. О его смерти узнали уже в 80-х годах.(Записали Майя Реджепова и Марина Рожко)

— У нас в семье была репрессирована семья свекра. Они жили в Приморском крае в поселке Вознесенск. Поселок был небольшой, бедный. Детей в их семье было пятеро или шестеро. Мой свекр Александр Рева был самым младшим. Своего отца он не помнил. А мать видел редко, потому что она постоянно работала. У них было небольшое хозяйство: две козы, лошадь, ну и в принципе больше ничего и не было. Но вот кто-то написал, что они живут немножко получше кого-то там, и их пришли вечером и погрузили. Они не знали причины, их погрузили и на лошадях вывезли в поселок Дормидонтовка. Там их вместе с детьми поселили в бараке, выделили им уголок. Их всех заставляли работать, несмотря, взрослые они или маленькие. С 6–7 часов утра они все выходили, их строили, грузили и увозили на лесоповал. Александру Иннокентьевичу было тогда лет 14–15, и вот чем они занимались: рубили лес топорами, грузили вручную на лошадей и вывозили на определенную пилораму, там доски пилили. И вот он все время там находился. Затем их переселили в поселение Сельхоз. Там им немножко полегче стало. Александр Иннокентьевич жил там с сестрой, Марией. А их старшего брата в один из вечеров вывели, погрузили с остальными и вывезли, больше они его никогда не видели. Их где-то расстреляли.

Мария Иннокентьевна, сестра Александра, рассказывала что ей было немножко тяжелее, женщинам всегда достается немножко сильнее. Замуж она так и не вышла, дети есть, но вне брака. Она постоянно воспитывала их одна. Работала всегда на трудных работах, в полях. Она и косила, и снопы делала.

Кто виноват в том, что произошло, кто донес — не узнавали. Матери одной с детьми было не до этого, главная думка, как накормить, обуть своих детей. Она прожила до 95 лет. Александр Иннокентьвич о периоде репрессий рассказывал спокойно, потому что уже все пережито, уже все забыто. Обиды не было, да и у матери не было агрессии, чтобы воспитать в них это.

Документы о реабилитации собирала я сама. Я написала запрос в архив, сразу ответ не пришел, потом я опять написала. И вот тогда ответили, что, мол, такие-то значатся репрессированными. И после этого я принесла Александру Иннокентьевичу письмо, показала ему, и вот только после этого он узнал, что он считается репрессированным. Потом стали предоставлять документы, чтобы пользоваться льготами. Это уже были 80-е годы. И также я узнала, что он участник Великой Отечественной войны. Тоже он ничего не предпринимал, а я поехала в военкомат в Бикин, написала заявление, отправила в Москву в архив. Пришел ответ, что такой не значится. Я в военкомате тогда говорю, как это не значится, когда он воевал с японцами. Сделали еще один запрос, месяца через четыре приходит документ, что да, он участник войны. Он так доволен был, потом уже и удостоверение получил, что он участник ВОВ, и тоже стал пользоваться льготами.

Александр Иннокентьевич Рева умер в 1995 году, его сестра Мария Иннокентьевна жива и живет сейчас в Нижнем Новгороде у своей дочери.

Еще я знаю, что в моей семье был репрессирован дедушка Решетников Степан. Моей маме Фаине Степановне тогда было лет 14. Однажды ночью, часа в четыре утра пришли за ним. Он вышел, не знавши ничего — и все, больше его не видели и не слышали о нем ничего, и знать не знали, что с ним произошло. Я когда делала запрос на семью Александра Иннокентьевича, решила узнать и про маму, что стало с ее отцом. Мне пришла бумага, что он репрессирован. И там прям расписывалось, что его признали врагом народа, что его сдал кто-то. Кому-то он не угодил. Я бумагу получила, а в то время была жива мамина младшая сестра, и я ей ее отдала, и она пользовалась льготами.

10

— Вот и все. Мы жили так. Без отца. А ждали его… мама ждала его каждый год, каждый день. Мы не знали же тогда, никто никому ничего не сказал. Это потом мы все уже узнали.

— А скажите, а откуда вы узнали, как вы его искали? Куда вы запросы посылали? Как искали отца, расскажите, пожалуйста.

— Нет, я не помню, чтобы… мы запроса никакого не пускали, потому что нас никто не слушал.

Свистильник Людмила Емельяновна (1931 года рождения) рассказывает про своего отца. Отец — Емельян Дмитриевич Гузов (1899 года рождения) Семья жила в селе Лермонтовка, отец работал в г. Бикин в леспромхозе. Арестован 11 августа 1937 года, ст. 58-10, расстрел 15.12.1937 в Хабаровске. Реабилитирован 15.03.1957. Дело П-80517. (Видеоинтервью записала Галина Венакурова)

11

«Все мы там гурьбой жили: и украинцы, и русские, и немцы, и поляки»

Демиденко Антонина Станиславовна (1946 года рождения) рассказывает про своего отца. Отец — Кашубцкий Станислав Куприянович. Был выселен с Украины в порядке кулацкого расселения в 1936 году на поселение в Казахстане, где прожил до 1956 года. Реабилитирован в 1957 году.Справку о реабилитации отца получила 1 февраля 1993 года. (Записали Майя Реджепова и Марина Рожко)

У меня были репресссированы и мать, и отец. В 1936 году их выселили с Украины и всех вместе — отца, мать и двух моих старших братьев — отправили в Казахстан. Их посчитали, что они зажиточные, потому что они построили себе каменный дом. Дом был небольшим, в хозяйстве одна корова, да большего ничего и не было. Жили они бедненько, потому что у отца не было одной ноги, работать он не мог, а только указывал сыновьям, что да как делать. Но все равно у них это все ликвидировали и отправили в Казахстан.

Я родилась в 1946 году уже в Казахстане. Жили мы в поселке городского типа до 1956 года, а отмечаться в комендатуру папа ездил в город Акмола, сейчас этот город называется Астана, столица Казахстана. И вот туда они добирались кто как мог, товарники шли, они даже туда садились и ехали, чтобы отметиться. А вот как часто нужно было ездить, не помню. Работал отец на элеваторе, сначала слесарем, потом механиком. Мама у нас не работала. Атмосфера у нас в поселке была дружная, все хорошо относились друг к другу, потому что все мы там гурьбой жили, и украинцы, и русские, и немцы, и поляки.

Обида на всю эту трагедию — ну, может, в тот период какая-то и была, но вот так откровенно никогда об этом не говорили. Вспоминать — они очень часто вспоминали, много раз обсуждали. А потом вроде улучшилось все, обустроились, дом построили, вроде все нормально стало. С отца сняли [обвинение] в 1957 году. Люди многие с Казахстана, уже после реабилитации, собирали документы, отправляли на Украину, чтобы им ну теперь уже вернули хотя бы какие-то деньги за их дома. Стоят или не стоят эти дома, даже не знал никто. Но мой отец сказал: «Я этим делом заниматься не буду. Нет у меня столько сил». Это сколько нужно было документов собрать, а кругом все платное, поэтому они и не стали этим заниматься. А в Казахстане нам подсказали просто, что можно получить такие-то документы. Сначала я получила как жертва политических репрессий, а потом мне прислали справку о том, что не жертва, а репрессированная. Из Казахстана в Россию выезжать нам не разрешалось, а из-за того, что дети учились и живут в России, что у меня сын служил в России, да и мать у моего мужа из России — вот благодаря всему этому нам разрешили сюда переехать. Сначала мы собрали все справочки, метрики и переехали, а гражданство российское получили уже здесь.

Справки о реабилитации я получила, уже когда жила здесь. Сначала, когда я стала подавать документы на себя, что я отношусь к репрессированным, мне сказали: «Ваш год не подлежит». Но мне-то уже 10 лет было, когда с отца сняли, значит, я тоже не могла никуда выезжать, сообщать должна была и с разрешения уже производить какое-то переселение. Как получала? Сама делала запрос, ездила туда брала справки о том, что у меня нет судимости и всякие-всякие, потом в архив в Астану ездила, там выдали все документы (о судимости, о родстве, о смерти матери). А потом по почте прислали извещение о признании, что репрессированы были, а потом что реабилитированы.

Фото предоставлено автором Памятник жертвам политических репрессий в Лермонтовке установлен в 2010 году

ПРИЛОЖЕНИЕ. Из письма Светланы Акимовны Судак Галине Васильевне Венакуровой. Репрессированные жители села Лермонтовка. Читать дальше >>

Читать дальше

Перейти ко второй странице