Как мы видим, навязанный популярной культурой образ Свифта-человеконенавистника оказал влияние на профессионального филолога и переводчика, который и сам текст письма отретушировал в том смысле, что, дескать, вообще-то Свифт человечество ненавидел, но для отдельных людей, так и быть, сделал исключение. Но у Свифта говорится совсем не об этом. Его идея прозрачна: любить нужно не национальные или классовые сообщества («воображаемые сообщества» в терминологии нашего времени), а конкретного человека. «Человек вообще» тем более абстракция. Реальны только Джон, Питер, Томас. Упоминание главного героя шекспировской пьесы «Тимон Афинский» не случайно. У Шекспира добродетельный Тимон бескорыстно помогает деньгами друзьям и знакомым, которые беззастенчиво пользуются его щедростью и доводят его до разорения. Лишившись богатства, Тимон разочаровывается в людях и проклинает их. Найденный потом клад он тратит на месть городу. Довольно несимпатичные мотивы поведения, в общем-то. Подчеркивая, что он не Тимон, Свифт тем самым указывает, что его «мизантропия» не основана на личных обидах.

Да и можно ли принимать буквально декларацию «мизантропии» со стороны человека, который именно в это время писал «Письма Суконщика», рискуя быть арестованным? Впрочем, правозащитную деятельность Свифта сейчас тоже модно стало развенчивать: мол, не волновали его простые ирландцы, он за английских джентри вступался. Но как же быть с пронзительным «Скромным предложением», написанным во время голода в Ирландии, где ясно говорится о бедняках и чернорабочих?

Кажется, читатели и даже критики всерьез путают автора «Путешествий Гулливера» с его героем, и вправду возненавидевшим человечество под конец 4-й книги. Но Гулливер — персонаж вымышленный. Его имя напоминает о словах gull, gullible «простофиля» (в одной из пьес шекспировской эпохи фигурирует простак по имени Gullio). Эпизод, где он без тени иронии пытается восхвалять перед гуигнгнмами английское общество и непреднамеренно превращает панегирик в антирекламу, заставляет сильно усомниться в том, что Гулливер выражает авторскую позицию.

При перекрестном чтении «Скромного предложения» и последней части «Гулливера» возникают странные сближения. Рациональные гуигнгнмы хладнокровно обсуждают план по полному уничтожению йеху — подобно тому как прожектер, от лица которого написано «Скромное предложение», рационально обсуждает плюсы людоедства как метода борьбы с бедностью. Разумеется, травоядные лошади не едят йеху, однако ремни из их кожи делают. А в «Скромном предложении» выдвигается идея делать перчатки из кожи ирландских детей. В наше время от пророчества Свифта делается, прямо скажем, не по себе.

Нет, не похоже на то, чтобы Свифт считал идеалом лишенных эмоций говорящих лошадей. В конце концов, он был христианским священником. Сорокалетний — далеко не возраст юношеского идеализма — Свифт в эссе «Рассуждения о различных предметах» писал: «Нашей религии достает ровно на то, чтобы заставить нас ненавидеть, но не на то, чтобы заставить нас любить друг друга».

Через двадцать лет после этих слов выйдет «Гулливер». Что означает его финал? Что Свифт под старость изменил свое отношение к человеку? А может быть, что Гулливер провалил экзамен на звание христианина? Ведь основа христианского учения состоит в том, что человека любят не за разумность, красоту и здоровый образ жизни: человек существо греховное (от позднесредневековых проповедников человеческой природе доставалось похлеще, чем от гуигнгнмов). Но, как говорится, других людей у нас для вас нет. «Гулливер» обернулся книгой о невозможности любви, но не стоит проецировать героя на автора. Это признак инфантильного подхода к литературе.

Заметим, что английской литературе вообще не свойственно разглагольствовать о любви к человечеству и прочих добрых чувствах, кроме как в специально отведенных для этого местах — святочных рассказах. Эта стыдливость присуща даже Стерну, который чувствительность густо приправляет иронией и карнавальным гротеском. Свифт «всего лишь самый яркий основоположник этого языка стыдливости и отрицания пафоса, создавший неповторимо английский способ говорить на больные темы.

«Безумец»

Бытует устойчивое представление, что Свифт окончил свои дни психически больным. На самом деле никаких документальных подтверждений этому нет. Известно лишь то, что в последние годы жизни Свифт был тяжело болен и нуждался в опекунах, которые перестали пускать к нему поклонников, ссылаясь на нетвердость его ума и памяти. Что неудивительно: писателю было далеко за семьдесят, а инсульт в этом возрасте — обычное дело и в наши дни.

Миф о помешательстве Свифта — в основном продукт литературы XX в. Еще в 1911 г. Британская энциклопедия уверенно говорила об инсульте и старческом слабоумии. Распространением мифа мы, надо полагать, обязаны «Истории цивилизации» Уилла Дюранта, американского историка и философа, который красочно описал буйнопомешанного Свифта — его якобы удерживали пятеро санитаров. Впоследствии в качестве «доказательства» безумия писателя использовался его собственный роман — явно неадекватное, с обыденной точки зрения, поведение Гулливера в финале, где он прячется от людей и предпочитает общаться с лошадьми. Что поделать, во времена Дюранта был в моде биографический подход к литературе. С тех пор над биографизмом много раз посмеялся Набоков, и только ленивый не шутил на тему «был ли Лев Толстой лошадью» (вот уж неожиданное эхо темы гуигнгнмов!). Но что ушло из «серьезного» литературоведения, спустилось в массовую культуру и до сих пор влияет на прочтение Свифта.