Фото: Донат Сорокин / ТАСС / Scanpix / LETA

В Екатеринбурге завершается суд над блогером Русланом Соколовским, которого обвиняют в экстремизме и оскорблении чувств верующих. Поводом для его преследования стал ролик, в котором показано, как он играет в Pokemon Go в храме На Крови. 28 апреля прокурор попросил посадить Соколовского на три с половиной года. Блогер выступил с последним словом, в котором отверг обвинения в экстремизме и отметил, что в его деле нет потерпевших. «Медуза» публикует видеозапись и полную расшифровку речи Соколовского. Видео предоставлено изданием «Екатеринбург онлайн».

«Может быть я идиот. Но я не экстремист» Последнее слово Руслана Соколовского Meduza

Честно сказать, я в изрядном шоке, что мне только что обвинение запросило три с половиной года, притом общего режима. Я уже побывал в СИЗО, провел там три месяца, это все лишь преддверие ада, — и тем не менее там я уже успел похудеть на 10 килограмм, успел оказаться как суицидник на учете, что для меня было несколько странным, но, возможно, для этого были какие-то основания. Я уже в курсе, что из себя представляют наши лагеря общего режима, вот эти вот колонии, думаю, что и все присутствующие в зале это прекрасно понимают.

Тем не менее я в своей речи хотел коснуться этого несколько позже, потому что высказаться о своем наказании, думаю, — это тоже довольно важно.

Сейчас я прежде всего хотел бы отметить, что являюсь атеистом, космополитом и либертарианцем. Я не вчера им стал, я эти взгляды постулирую на протяжении уже очень долгого времени, многих лет, в том числе и в своем видеоблоге. Что, в сущности, это подразумевает? Это подразумевает, что у меня на данный момент — как, впрочем, и раньше — нет своей религии, вообще никакой; мне неинтересны религии по большому счету, потому что я считаю, что они не нужны. У меня нет своей национальности. Безусловно, я наполовину русский, но вот эти обвинения, что я на почве своих националистических взглядов, видите ли, занимался экстремизмом, — они очень странные, потому что я русский-то всего лишь наполовину. Как можно меня в этом обвинять, я не понимаю.

Кроме того, так как я либертарианец, я считаю, что свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого, и объективно я не нарушил ничьих прав и свобод на вероисповедание, потому что я никому не мешал исповедовать ту веру, которую они предпочитают исповедовать. Да, может быть, я кого-то критиковал, но тем не менее я никак не мешал им в их деятельности.

<…>

Итак, прежде всего, по поводу религии. Мое мнение о религии ничуть не изменилось, и оно в точности согласуется с тем, что считают о религии, например, Ричард Докинз или Бертран Рассел, Невзоров тот же, к примеру. Я согласен с мнением Лапласа, что гипотезе бога в современной научной парадигме нет места.

Это абсолютно законно, абсолютно нормально, и это окей, несмотря на то даже, что в экспертизах эксперты писали о том, что само отрицание бога является преступлением, что для меня странно. Тем не менее должен заметить, что за те восемь месяцев, что меня держат взаперти, и особенно за те три с половиной месяца, что я провел в СИЗО, мнение конкретно о верующих я изрядно изменил, потому что у меня была возможность пообщаться с большим количеством верующих — в СИЗО есть и православные, и мусульмане. Весь контингент поголовно людей, которые находятся в лагерях и в СИЗО, — они все являются религиозными, и со многими из них я пообщался вполне плодотворно, и пришел к консенсусу, и очень сильно изменил свое мнение. Да, там были верующие, которые угрожали мне изнасилованием и говорили, что, когда я окажусь в лагере, они стопроцентно со мной это сделают. Надеюсь, что в лагере я не окажусь, но это уже решать суду.

Тем не менее я понимаю, что объективно верующие — это люди, которые зачастую могут получить очень негативную, очень плохую реакцию от чьих-то слов. Они действительно могут прийти в упадок духа после этого, и, знаете, пожалуй, самая примечательная история, которую я могу привести в пример, она о Павлове — о том самом Павлове, который занимался условными рефлексами. Безусловно, он был атеистом — ну, в Советском Союзе это было распространено. И однажды к Павлову пришел в гости один семинарист, который всю ночь напролет дискутировал с ним о Боге. В итоге Павлов с помощью огромного количества документов доказал ему свою позицию, и семинарист в Боге разуверился. На следующее утро семинарист повесился.

Подобные истории дают понять, что верующие люди, если произойдет такой парадигмальный сдвиг в их голове, могут повести себя подобным образом, и именно это я и понял, я понял, что верующим нужна религия для того, чтобы она их поддерживала. Да, безусловно, религия нужна для того, чтобы взрослые люди, которым до сих пор нужны родители и которые не хотят чувствовать себя одинокими, имели этих самых родителей, пусть даже если они и созданы кем-то. Таким образом, свое мнение о верующих я изрядно изменил.

Далее я бы хотел отметить свою позицию по поводу законов, статьи 271-й и 148-й. Формальный состав преступления… Фактически в моем случае нет никаких жертв и никаких потерпевших. Мое преступление абсолютно ненасильственное, и состав преступления формируется путем формирования как раз таки экспертиз — и, как вы могли уже заметить, одни эксперты говорят о том, что я невиновен и что в моих видео нет экстремизма, другие говорят, что я виновен. В этом свете не совсем понятно, кому из них верить, потому что и те и другие обладают очень большой квалификацией.

Я хочу отметить, что я получил очень большую поддержку со стороны общественности, в том числе со стороны журналистов, спасибо вам большое за это, я получил поддержку со стороны гордумы Екатеринбурга, многие депутаты высказывались в мою поддержку. Сюда приходил мэр города [Екатеринбурга] Евгений Вадимович Ройзман, и он тоже сказал, что реальное наказание для меня — это излишне. Почему я получил такую поддержку — считаю, потому что всем понятно, что я как раз таки не экстремист. Единственная причина, по которой я не признал вину, — то, что я не считаю себя экстремистом. Может быть, я и идиот, но ни в коем случае не экстремист. Именно такова моя позиция.

Ну и по поводу наказания. Дело в том, что за слова в интернете, за какие-то видеоролики, за всего даже репост в соцсети, [а] это не является моим случаем, но тем не менее это правда — человека могут, получается, посадить на срок до пяти лет. И мне запросили три с половиной года, притом общего режима. А мы знаем, что это то место, где люди умирают от туберкулеза, насилуют друг друга… Это место, где постоянно распространено физическое насилие, с «двойки» регулярно вывозят трупы, и журналисты об этом знают. И — да, именно такое наказание запрашивают за то, что человек просто что-то сказал в интернете, высказался каким-то определенным образом, и он даже никого не призывал к насилию, он просто негативно высказался. И, как сказали сами эксперты, вина моя заключается не в том, что я отрицал бога, а в том, что я отрицал бога, используя мат. Я не понимаю, почему мат является экстремизмом в том случае, если он был применен…

В свое время, когда-то давным-давно, людей сажали в лагеря и на более долгие сроки, не на три с половиной года, а на десятилетия, по причине того, что они пошутили, например, матерным анекдотом про коммунизм и про Сталина. Сейчас получается, что меня хотят посадить на три с половиной года на общий режим по причине того, что [я] пошутил матерный анекдот про православие и про патриарха Кирилла. Для меня это дикость и варварство, я не понимаю, как такое вообще возможно. Тем не менее, как мы видим, это вполне себе возможно — обвинение именно три с половиной года для меня и запрашивает.

Ну и по поводу своего наказания. Хочу отметить следующее. Обвинение сказало, что у Соколовского нет места работы… Вообще говоря, к счастью для меня, я являюсь довольно ценным специалистом, и прямо сейчас, например, у меня есть официальное место работы, я являюсь айти-консультантом. Мне сейчас назначили зарплату в 10 тысяч рублей по той причине, что я сижу под домашним арестом и мало принимаю участия в деятельности фирмы «Транспортные инновации», в которой я работаю, — но, естественно, в том случае, если я смогу работать, моей зарплаты будет достаточно для того, чтобы я оплачивал штрафы, и будет достаточно для того, чтобы я помогал своей матери.

Напомню, что, в том случае если я сяду в колонию, моей матери придется помогать мне. Ей придется делать так, чтобы я не умер от голода, потому что вы знаете, как кормят в лагерях общего режима. Не знаю, будет ли у нее такая возможность и вообще выдержит ли она все это, потому что она уже пенсионного возраста и потому что у нее объективно очень плохое здоровье. Это ей нужно помогать, а не наоборот, и, по сути, это сейчас мой единственный родственник.

На данный момент у меня есть место учебы. Дело в том, что как раз таки из-за того, что меня уже восемь месяцев преследуют и я не могу выходить из дома, я не могу разобраться со своей учебой и вернуться из академического отпуска, но я уверен, что смогу это сделать. У меня есть постоянное место работы, и, соответственно, штраф я мог бы покрывать. Сейчас у меня есть девушка, у меня есть прописка. Что будет со мной через три с половиной года в том случае, если я выйду? Вполне возможно, что я вообще всего лишусь.

Я не удивлен, почему половина людей, которые выходят за пределы тюрьмы, в итоге возвращается обратно. Показатель рецидивов в этом плане просто огромен. Надеюсь, что со мной такого ни в коем случае не случится и что все-таки в итоге я не окажусь в этом ужасном месте. Надеюсь, что это мое последнее слово все-таки будет не последним. Я сделал очень много выводов и после того [как] побывал в СИЗО, и пообщался здесь со свидетелями, которые оказались оскорблены из-за моей деятельности, — но я считаю, что возможность для какого-то альтернативного наказания, она есть, потому что у меня есть место работы, я могу выплачивать штрафы, я могу быть при этом с ограничением свободы — много всего есть.

Кроме того, Евгений Вадимович Ройзман сам сказал мне, что он готов позвать меня в свои социальные проекты, и уж лучше бы я вместе с ним строил хосписы, что он мне, собственно говоря, и предложил, я могу это делать хоть прямо сейчас вместе с ним, чем я просто не мог [бы] помогать своей матери и находился в местах не столь отдаленных, где неизвестно, что бы со мной еще случилось. На этом, собственно говоря, все. Надеюсь на хоть сколько-нибудь лояльное решение, ваша честь.