Анна Наринская: Представляю нашего главного гостя — американскую писательницу Июнь Ли. А начать беседу я хотела бы со следующего вопроса. Вот Джозеф Конрад уехал из Польши и стал настоящим английским писателем, таким английским, что, кажется, дальше и некуда. А вы какой писатель, китайский или американский? В англоязычной википедии про вас написано, что вы китайский писатель. Там даже не сказано — американский писатель китайского происхождения, просто chinese writer. Как вы представляетесь? Вот попали вы на другую планету, вам надо сказать: здравствуйте, я такой-то писатель. Что бы вы сказали?

Июнь Ли: Прежде всего, всем спасибо, что вы все пришли сегодня. Хороший вопрос; никогда не думала о том, что где-то написано, что я — китайский писатель. Хочу рассказать короткий анекдот. Недавно случилась со мной одна история. Я живу на маленькой улице и часто встречаю гуляющего с собакой джентльмена. Мы разговорились, и я упомянула, что собираюсь лететь в Россию. Мол, совместный проект — американских писателей везут в Москву. Он смотрит на меня как-то странно и спрашивает: «Американские писатели? Вы же не американский писатель, а азиатский писатель». Я живу в Америке больше 20 лет, причем не где-нибудь а на западном побережье, самом либеральном месте на свете. А он мне сказал напрямую: ты — не американский писатель, ты — азиатский писатель. И вот я пришла домой и подумала: значит, со стороны люди смотрят не на меня, а на мое происхождение. Вы спрашиваете меня, как я себя представляю и как я представляюсь другим. Когда я просыпаюсь утром и смотрю в зеркало, то не думаю, что я американка китайского происхождения или просто американка. Я думаю, что я — мать, что я — писатель. И для меня это самое главное. Мне не нравятся бирки, которые вешают на людей, — особенно, когда это относится к происхождению, к национальности.

Анна Наринская: Первое, что вы говорите себе утром: я — мать. Но именно вопрос материнства является главной горячей точкой, где сталкиваются американская и китайская культуры. Есть нашумевшая книга Эми Чуа «Боевой гимн матери-тигрицы». Она как раз о китайском методе воспитания. Это, например, когда родители заставляют ребенка заниматься музыкой до бесконечности, и главное — не участие, а успех. Так вот, вы — мать, но какая — китайская или американская?

Июнь Ли: Опять-таки, спасибо за вопрос. Знаете, когда вышла книга Эми Уча, в Америке все говорили о ней. И меня, конечно, тоже про нее спрашивали. Я отшучивалась, что моя мать была квинтэссенцией матери-тигрицы задолго до того, как появился термин. У меня двое детей, они уже тинейджеры. Когда они были помладше, то часто говорили, что наша мама не китайская тигрица, а китайская курочка. И что они выросли как свободные цыплята. Я хочу, чтобы мои дети были свободными, чтобы у них был осознанный выбор, чтобы они сами принимали решения. В Америке каждый мальчик с пяти лет должен быть записан в какой-нибудь спортивный клуб. Родителей таких детей называют «футбольные мамаши», и я хотела стать такой — записала старшего сына на футбол. И вдруг он говорит мне: «Ты же хочешь это сделать не ради моего счастья, а ради твоего счастья». Он так мне сказал, представляете? Он уже тогда был очень умный мальчик. И я подумала — у него хватает мудрости, чтобы жить той жизнью, которой он хочет жить. И решила — пусть дети сами принимают свои собственные решения. Так что я не китайская тигрица, а добрая курочка.

Анна Наринская: Вы приехали в Америку в 23 года. И, наверное, тогда вы неидеально знали английский. Есть представление, что в 23 года уже нельзя стать настоящим писателем в новой стране, но вы справились. И еще вопрос: то, что вы пишете на изначально чужом языке, вам это помогает или мешает?

Июнь Ли: Это правда. Когда я приехала в Америку, мой английский был не таким хорошим. Помню, в первую мою неделю в Америке ко мне подошел джентльмен и спросил: «Есть ли у вас время?» Ну то есть он спросил: «Который час?», а я подумала, что он меня зовет на свидание. И подумала — американцы такие прямолинейные. Да, тогда мой английский был не очень хорош, но мне очень нравилось на нем разговаривать. Я поняла, что хочу писать по-английски. Попутно я начала учить французский и латынь. А языком, на котором я их учила, был английский. Так я на нем начала думать.

Анна Наринская: Я хочу задать вопрос переводчику Любови Сумм. Когда вы переводили рассказ Июнь Ли, вы чувствовали, что это особый английский язык? Язык писателя, который выучил его в совершенстве уже во взрослом возрасте?

Любовь Сумм: Там была другая проблема. У меня было очень мало времени на перевод. Для того чтобы переводить, нужно познакомиться с автором и текстом. А тут рассказ — и всего несколько дней на работу. Рассказы вообще очень трудно переводить. Еще вдобавок рассказ как будто очень просто написанный. Но с двойной недоговоркой. Во-первых, с english understatement, английской манерой недоговаривать. Во-вторых, с китайским молчанием, chinese silence. Молчанием, говорящим больше, чем слова. Я послала перевод своей подруге, Наде Беленькой, которая не только переводит, но и сама пишет рассказы. Она говорит: «В тексте есть тайна, и очень важно понять, что ты с этой тайной сделала. Ты ее не должна потерять, но и на поверхность ее тоже нельзя вытащить». И, уже закончив перевод, я прочитала текст выступления Июнь Ли, в котором она говорила, что связки животного и ребенка до года имеют только один слой ткани. И поэтому животные и младенцы не могут менять тембр голоса и не могут лгать. А взрослый человек может. И еще она рассказывала, что когда человек говорит на другом языке, то меняется тембр голоса. Он становится выше при переходе с языка на язык. Так вот, мне кажется, что в прозе Июнь Ли есть несколько слоев и персонажи по-разному пользуются своими связками. Кто-то говорит слишком много, а главная героиня старается не говорить. Чтобы не солгать, не перейти на другой язык. Молчание — универсальный язык.

Анна Наринская: Спасибо. Теперь я бы хотела передать слово Линор Горалик и задать ей, не побоюсь этого слова, политический вопрос. Есть ли необходимость писать на своем родном языке? К примеру, человек уехал из Англии в Латинскую Америку. Будет ли он писать на испанском?

Линор Горалик: Мне кажется, Аня просит меня обобщить вопрос, который не поддается обобщению. Когда я пытаюсь писать на русском, английском или иврите, я чувствую, что каждый раз говорю разными голосами. Иногда я не могу решить, на каком языке начать писать текст. Он начинает писаться на том языке, на котором включается внутри тебя одна из машинок. Я чувствую этот болезненный процесс перемещения шестеренок внутри головы почти на физическом уровне. Со стихами вообще особая история: стих с первых секунд существует на русском, иврите или английском — либо не существует вообще.

Анна Наринская: А Набоков?

Линор Горалик: Я не знаю — не могу судить. Давайте попробуем сформулировать так: я думаю, у Набокова эта машинка работала на английском, а что у него происходило в эти моменты с русским — не знаю.

Анна Наринская: Июнь Ли, вот Линор говорит, что сочинение текстов на разных языках — это вопрос переключателя. Но вы же не переключаетесь, вы же не пишете больше на китайском.

Июнь Ли: А можно встречный вопрос Линор? Когда вы думаете, когда вы говорите с самой собой, вы на каком языке говорите: на иврите или на английском?

Линор Горалик: Моя голова сама выбирает язык общения с собой в зависимости от темы разговора. В какой-то момент я, например, обнаружила, что успокаивающие интонации у меня в голове почему-то работают на английском. Или вдруг куски иврита появляются в середине мысли, которая была на русском языке. Наверное, я могла бы попробовать разобраться, как это устроено, но пока я стараюсь об этом не думать — просто чтобы не думать о лишнем.

Анна Наринская: Я попрошу подумать о лишнем Июнь Ли. Как у вас это происходит?

Июнь Ли: Все по-английски, абсолютно всегда, но я понимаю эту перемену, я ее замечала. Я начала писать на английском, прошло 5-6 лет, и в какой-то момент мне начали сниться сны на английском. С тех пор я никогда больше не видела сны на китайском. Когда я говорю сама с собой, я всегда говорю на английском. Английский стал для меня первым языком. И да, вы правы, есть такой переключатель, но он однажды переключился у меня в голове и больше никогда не переключался обратно.