Как лететь с земли до звезд, как поймать луну за хвост, как из камня сделать пар — всего этого, на самом деле, не знает доктор наш Гаспар, ведь он — лишь сказочный персонаж из «Трех толстяков» Юрия Олеши. Зато всем этим ежедневно, а может даже и по ночам, занимаются самые изобретательные люди на свете — переводчики детской поэзии. Они превращают камень в пар, тигра в пантеру, ириски в эклеры и вообще знают массу штучек, которые при ближайшем рассмотрении оказываются самым обыкновенным чудом.

Польские стихи для детей всегда считались у нас чем-то удивительным, даже странным, и в то же время очень родным. Возможно, причиной тому была не столько языковая, сколько интонационная, ритмическая близость. Не секрет, что многие польские поэты, писавшие для детей в предвоенные годы и сразу после Второй мировой, когда создавался канон польской детской поэзии, во многом ориентировались на своих русских и советских коллег, кое-чему научившись, в частности, у Чуковского и Маршака. А самое известное польское детское стихотворение — «Паровоз» Юлиана Тувима — было написано по ритмическим лекалам «Гренады» Михаила Светлова, блестяще переведенной Тувимом на польский. (Впрочем, поговаривают, что на создание «Паровоза» Тувима также вдохновило культовое стихотворение итальянского поэта-футуриста Альдо Палаццески «Больной фонтан»).

При этом настроение, атмосфера, звукопись и — самое главное! — подтекст в польских детских стихах были совсем другими. Эта поэзия брала за живое своей знаменитой и практически непередаваемой в переводе польской иронией (очень изящной и тонкой), каким-то рыцарским шармом и трогательной беззащитностью. Рискну предположить, что советские поэты-переводчики брались за польскую детскую поэзию во многом из-за тоски по мировой культуре.

Многие наверняка помнят классическую антологию польской поэзии «Всё для всех» с иллюстрациями гениального Ильи Кабакова, выпущенную издательством «Детская литература» в 1972 году. Там был весь цвет польской поэзии XX века — Ян Бжехва, Константы Ильдефонс Галчинский, Юлиан Тувим, Владислав Броневский, Ванда Хотомская, Людвик Ежи Керн, Анна Каменская, Иоанна Кульмова и многие другие, блестяще переведенные Борисом Заходером, Асаром Эппелем, Юрием Вронским, Сергеем Михалковым.

Но шли годы, и сегодня эта книга уже стала библиографической редкостью. Поэтому когда во Вроцлаве, официально ставшем на весь прошлый год Европейской столицей культуры, решили издать современную антологию польской поэзии для детей «Бесконечная дорога» в переводах на языки тех народов, с которыми поляки жили и живут по соседству, и заказали русский перевод антологии автору этих строк, я немедленно согласился. А пока книга находится в типографии, я расскажу немного, каково это — переводить с польского стихи для детей.

Для детей или для взрослых?

Существует расхожее мнение, что писать (и переводить) для детей нужно так же, как для взрослых, только лучше. Сказано, конечно, красиво — хотя так и тянет поинтересоваться, не значит ли это, что писать для взрослых нужно так же, как для детей, только хуже? Как бы то ни было, давно замечено, что некоторые шедевры детской литературы изначально создавались как произведения для взрослых.

К примеру, классик польской детской литературы Ян Бжехва писать для детей вообще не собирался. Однажды, проводя отпуск в пансионате в Залещиках, где постоянно лил дождь, он от скуки начал ухаживать за одной симпатичной учительницей, а чтобы развлечь ее, сочинял забавные стишки о разных зверушках. Каково же было удивление Бжехвы, когда издатель Янина Морткович решила выпустить эти стихи как детскую книжку! Так в конце 1937 года в продаже появился первый сборник детских стихов Яна Бжехвы «Плясала иголка с ниткой».

А знаменитый тувимовский «Паровоз» на самом деле впервые был опубликован не в книге стихов для детей, вышедшей в 1938 году, а на страницах очень даже «взрослого» еженедельника «Литературные ведомости» в апреле 1936 года. И хотя это стихотворение в Польше воспринимается как детское произведение, прав поэт Ярослав Миколаевский, написавший, что «Паровоз» — «это стихотворение для предельно взрослых людей, которое, к счастью, нравится и детям».

В послесловии к антологии «Бесконечная дорога» ее составитель, известный польский поэт Войцех Бонович, замечает, что пишущий стихотворение для детей обращается в первую очередь к ребенку в самом себе — а внутреннего ребенка, как известно, не обманешь, поэтому здесь на переводчике лежит дополнительная ответственность.

Лес, а не деревья

Дети — существа довольно безжалостные. Скидок на трудности перевода они не делают, более того, о различиях между оригинальной и переводной поэзией у них нет ни малейшего представления. Им нужен не дословный пересказ содержания, а поэзия. Детали же их, как правило, не волнуют.

Поэтому переводя, к примеру, стихотворение Яна Бжехвы «Na straganie» («На прилавке»), где происходит уморительный разговор овощей, постепенно переходящий в перепалку, мне пришлось заменить некоторых растительных персонажей их «родственниками». Как заметил в свое время Ефим Эткинд, «поэт-переводчик не имеет права не видеть за деревьями леса. Деревья могут быть и другие: вместо сосны — ель, вместо березы — клен. Был бы лес — это главное. Поэт-переводчик, гоняющийся за каждым отдельным деревом, сбивается с ног и теряет дорогу».

Есть, помимо прочего, в стихотворении «На прилавке» и трогательный лирический диалог между Свеклой и Луком. Да вот только в польском языке «свекла» («burak») — мужского рода, а «лук» («cebula») — женского. Пришлось менять их местами, чтобы Лук («ссохшийся от любовных мук») мог предложить Свекле руку и сердце (а комментирует все это не Сельдерей, как в оригинале, а Чеснок):

Burak stroni od Cebuli,

A Cebula doń się czuli:

— Mój Buraku, mój czerwony,

Czybyś nie chciał takiej żony?

Burak tylko nos zatyka:

— Niech no pani prędzej zmyka,

Ja chcę żonę mieć buraczą,

Bo przy pani wszyscy płaczą.

— A to feler

Westchnął Seler. Ссохшись от любовных мук,

к Свекле сватается Лук.

На его прямой вопрос

затыкает Свекла нос:

— Не сочтите за обиду,

замуж я за вас не выйду!

Кто бы ни связался с вами,

плачет горькими слезами!

— Мир жесток, –

вздохнул Чеснок.

А к стихотворению Ванды Хотомской «Gdyby tygrysy jadły irysy» (дословно: «Если бы тигры ели ириски») я долго не знал, как подступиться, поскольку все оно держится на этой забавной рифме «tygrysy — irysy», повторяемой, как рефрен. Поскольку ни одна на свете сладость не хотела рифмоваться ни с тиграми, ни со львами, пришлось заменить тигров на пантер (которые, как известно, ничуть не менее кровожадны), а ириски — на эклеры (как по мне, куда более вкусные), и вышло «Если б пантеры ели эклеры»:

Gdyby tygrysy jadły irysy,

to by na świecie nie było źle,

bo każdy tygrys

irysy by gryzł,

a mięsa wcale nie.

Jakie piękne życiorysy

miały wtedy by tygrysy!

Z antylopą mógłby tygrys

iść do kina

i irysy by w tym kinie

sobie wcinał.

Mógłby pójść na podwieczorek

do gazeli,

gdzie na pewno by serdecznie

go przyjęli. Если б пантеры ели эклеры,

было бы меньше проблем:

глотали б пантеры

эклеры без меры,

а мяса не ели совсем.

Изумительные были бы манеры

у любой без исключения пантеры!

Пригласила бы она в кино

жирафа,

и жевала б там эклеры

величаво.

А на ужин заглянула бы

к газели,

и хозяева бы вмиг

повеселели.

Как быть с идиомами?

Кроме того, польская поэзия для детей вся пересыпана фразеологизмами, идиомами, крылатыми выражениями, мало что говорящими иностранцу, и уж тем более не поддающимися адекватному стихотворному переводу. Вот характерный пример из стихотворения Яна Бжехвы «Kaczka-dziwaczka» («Утка-баламутка»), героиня которого, утка-чудачка, постоянно откалывает разные номера, чтобы не скучать:

Znosiła jaja na twardo

I miała czubek z kokardą,

A przy tym, na przekór kaczkom,

Czesała się wykałaczką. Несла она яйца вкрутую,

капусту любила цветную,

и всех посбивала с толку,

однажды покрасив челку.

Перечисляя чудачества и странные подвиги утки-баламутки, автор сообщает нам, среди прочего, что однажды утка купила пачку мака. Но сделала она это вовсе не для того, чтобы напечь с ним булочек (еще чего!), а для того, чтобы написать письмо мелким почерком:

Kupiła raz maczku paczkę,

By pisać list drobnym maczkiem.

«Maczek» по-польски — «бисерный почерк», и передать это по-русски не помогут никакие хлебобулочные изделия. Но утка Бжехвы на то и баламутка, чтобы писать не только письма. Я вспомнил выражение «газетная утка» и перевел это двустишие так:

В газету статью написала —

и уткой газетной стала.

Ономатопеическая махина

Но в стихах важны не только ритм и словесная эквилибристика — важнее всего звучание! Уже упомянутый мной «Паровоз» Юлиана Тувима — стихотворение, построенное на ономатопеических, то есть звукоподражательных эффектах. Тувиму повезло: обилие в польском языке шипящих звуков позволило очень достоверно передать одышливое пыхтение едущего поезда — и одновременно осложнило работу многочисленным переводчикам этого стихотворения. Ни в одном другом языке шипящие не звучат так органично, как в польском: «Ruszyła — maszyna — po szynach — ospale» [Рушила — машина — по шинах — оспале»]. Нужно было передать тяжелое дыхание разгоряченной махины любыми доступными средствами: