18 ноября 1962 года вышел в свет 11-й номер журнала «Новый Мир», в котором был напечатан рассказ Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Через 9 лет после смерти Сталина на страницах доступного всем журнала было впервые рассказано о людях, чьи судьбы были перечеркнуты сталинскими лагерями. Публикации рассказа предшествовала борьба, которую повел Александр Твардовский, с неимоверным трудом пробивший «Ивана Денисовича». Наверное, ни одно произведение, опубликованное в советскую эпоху в подцензурных условиях, не вызвало такого бурного отклика и не имело таких последствий. К годовщине публикации «Мемориал» собрал воспоминания людей, впервые прочитавших этот рассказ в «Новом мире».

Феликс Шапиро, журналист и писатель, с 1956 по 1993 годы – литературный редактор журнала «Веселые картинки»:

– Попал в руки мои рассказ Солженицына очень просто. Многие в это время подписывались на «Новый мир». Больше всего я боялся, что 11-й номер вынут из почтового ящика, потому что слухи о том, что в «Новом мире» будет напечатано нечто совершенно фантастическое ходили по Москве за неделю-две. И вот – я спустился к почтовому ящику, обнаружил-таки там журнал, а как только начал читать, буквально отключился от реального для меня в тот момент мира.

Мой папа был арестован и расстрелян в 1937 году, и вы, конечно, можете понять, что тема репрессий меня волновала (в 1956 году его посмертно реабилитировали).

«Заглянуть» за забор лагеря или тюрьмы я пытался через литературу, через произведения классиков, в том числе с помощью «Записок из мертвого дома» Федора Достоевского. Потом познакомился с многотомником «Царские тюрьмы в документах и материалах». То есть какое-то представление о лагерях у меня в голове к этому времени уже сложилось.

Но «Один день Ивана Денисовича» оказался не просто правдивой информацией о жизни репрессированных в лагерях, но чем-то значительно большим. Мое тогдашнее чувство сравнить даже не с чем. Вот был мрак, было вранье, была безнадежность. А когда я прочитал этот рассказ, и не только я, но и моя друзья, – он представился нам лучом света в темном царстве… А самое главное, у меня лично появилась надежда, что это мрачное здание рухнет, раз такая трещина появилась, раз разрешили опубликовать такое произведение. Значит там, наверху, что-то происходит. И невольно возник вопрос: «А что дальше-то будет»?

«Один день Ивана Денисовича» стоит для меня на первом месте, так как этот рассказ был в то время для многих глотком надежды, которая, к сожалению, не сразу сбылась.

Я храню этот номер «Нового мира». Снова посмотрел его тираж – 96 600 экземпляров! Но… самое главное, самое главное – номер просто зачитан до дыр. Он весь разваливается, склеенный.

Иногда, когда мне приходится беседовать с молодыми людьми, слышу такие высказывания: «Но невинных-то не сажали». Да, думаю… Как все перевернули в вашем сознании… У меня как уже очень пожилого человека складывается ощущение, что у современного общества отношение к рассказу Солженицына, к событиям, которые в нем описаны, приблизительно такое же, как у меня в 30-е годы было отношение к произведениям о русско-турецкой войне. Дескать, это не та литература, которая может сегодня заинтересовать широкие (извините за такой стандартный термин) массы населения. Особенно молодых. Вот такое у меня сейчас ощущение.

Мне бы очень хотелось думать, что я ошибаюсь.

Аркадий Мильчин, журналист, книговед, редактор:

– Вместе с моим редактором Э. Б. Кузьминой мы побывали тогда у Маршака в доме на улице Чкалова. Причину нашего визита не помню. Скорее всего, он был связан с необходимостью определиться со сроками получения статьи Самуила Яковлевича о ленинградской редакции детской литературы, которой он руководил, для сборника «Редактор и книга». Сам визит запомнился очень хорошо, потому что именно тогда Твардовский прислал Маршаку как члену редколлегии «Нового Мира» гранки повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Самуил Яковлевич находился в тот вечер под таким сильным впечатлением от повести, что ему во что бы то ни стало надо было поделиться восхищением, которое он испытал при чтении этого произведения.

Подвернулись в тот миг мы, и он стал читать нам своим глухим хрипловатым, чуть задыхающимся голосом сцену кладки кирпичной стены.