1 апреля в Сахаровском центре с лекцией «Имперская горячка» выступил историк и журналист Никита Соколов. Лектор рассмотрел два исторических примера имперской «потери реальности», приводившей как к поражению России на международной арене, так и к обрушению системы власти внутри страны, а также вызывавшей серьезный всплеск русофобии в мире. Slon публикует сокращенный вариант лекции.



В тот момент, когда происходит срыв, империя увлекается химерической идеей и ради нее жертвует прагматическими целями и явной практической пользой. В результате на собственной территории устанавливается террористический режим, что заканчивается весьма плачевно.

Как правило, жизнь империи и этапы ее расширения не связаны с такими повреждениями имперской политики. Кавказская война в XIX веке должна была решить прагматические задачи: православные Грузия и Армения присягнули российскому императору, чтобы пробить прямую дорогу в горы, заселенные чеченцами. При этом не приходилось выдумывать оправдания этим действиям или же демонизировать противника. Эмоциональное напряжение подобных имперских акций не выходило за рамки дозволенного. В XIX веке такая организация империи эффективно работала в мире в целом. Но сейчас к империям относятся без былого почтения. Имперская истерика – действительно нетривиальное явление, поскольку в обычных случаях империи к истерикам не склонны. Это довольно мрачные политические субъекты, где таких прецедентов бывает очень немного.Как правило, жизнь империи и этапы ее расширения не связаны с такими повреждениями имперской политики. Кавказская война в XIX веке должна была решить прагматические задачи: православные Грузия и Армения присягнули российскому императору, чтобы пробить прямую дорогу в горы, заселенные чеченцами. При этом не приходилось выдумывать оправдания этим действиям или же демонизировать противника. Эмоциональное напряжение подобных имперских акций не выходило за рамки дозволенного. В XIX веке такая организация империи эффективно работала в мире в целом. Но сейчас к империям относятся без былого почтения.



В силу того, что внешняя цель фактически не существует или является недостижимой, то есть фантомной, внутренние процессы практически останавливаются, происходит деградация общественной ткани. Российское государство дважды скатывалось в состояние имперской истерики – появлялись фантомные цели, создавалось обеспечение для их реализации. По всей видимости, эти случаи связаны с тем обстоятельством, что государственная власть отказывается от задач внутреннего благоустройства и переносит энергию на внешнюю цель.

Первый такой случай имел место в первой половине XIX века. Когда происходит мятеж 1825 года, известный под именем декабристского, власть окончательно отказывается от проведения давно назревших и необходимых социальных реформ. После мятежа она впадает в иллюзию подмены, которая представляет собой фантомную идею легитимизма. Ее краеугольный камень – порядки, защищающие государственный аппарат от революционных покушений. Это происходит не только на территории страны, но и проникает в Европу. Однако после Польской революции и восстаний во Франции становится совершенно очевидно, что Европа не готова к легитимизму. Вполне логично, что с помощью «подморозки», которая была придумана Венским конгрессом, революционное движение невозможно остановить – нужно задать ему определенный курс. Российское государство продолжает упорствовать в этом стремлении и противопоставляет либеральному движению Европы идеологему, именуемую доктриной официальной народности. Три якоря спасения России – православие, самодержавие, народность – становятся залогом ее безбедного существования.

Обратите внимание, что это абсолютно симметричный ответ лозунгу Французской революции – свобода, равенство и братство. В условиях невозможности общественной жизни и реальных реформ идеей народности увлекаются не только служащие государству, но и интеллектуальная элита страны, такие личности, например, как Федор Иванович Тютчев и Александр Васильевич Никитенко. Никитенко: «Народность состоит из предельной преданности самодержавию. Быть русским значит быть верным самодержавному строю правления». Удивительно, что при этом Никитенко – человек широких взглядов и тончайший литературный критик. Русский народ познает истину: Европа погружена во мрак бесконечного бардака. Если бы Майдан существовал в то время, мы могли бы сказать, что Европа «майданулась». Россия же – хранитель стабильности, опирающейся на самодержавие и православие. Поскольку мы открыли этот залог процветания, то грехом было бы не научить других.

Описанная скрепа мощна: она генерирует обиду за нежелание Европы принять помощь со стороны России. Возникает не только ситуация конфликта политических решений, но и расклад, ведущий к имперской истерике.



«Совесть нужна человеку в частном домашнем быту, а на службе и в гражданских отношениях ее заменяет высшее начальство». В данной ситуации невозможна боковая позиция – борьба происходит между государствами, стоящими лицом к лицу. Россия выступает как носитель истинного знания, а заблуждающаяся Европа не признает российского права учить ее. Исчезает возможность расширенных действий: Россия прибегает к массированной фальсификации информации. Всячески запрещается поступление в Россию сведений из Европы, как и ввоз различных газет. С 1830 года они подвергаются весьма агрессивной цензуре, а с 1847 образуется, на современном языке, firewall, который не пропускает никакие сомнительные издания. Внутри государства крепится абсолютное единство. Оно обеспечивается не только информационной однородностью, но и другим чрезвычайно важным элементом – отключением механизма индивидуальной оценки событий. Это происходит в результате введения цензуры в области преподавания и обучения. Яков Ростовцев, курировавший военно-учебные заведения, пишет наставление для них, где прямым текстом сообщается:

К концу 1840-х годов создается ситуация, когда российские государство и общество уже не могут контактировать с зарубежными странами. Возникает чудовищное непонимание того, кто и как добивается поставленных целей. Эти разногласия кончаются катастрофой – Россия ввязывается в авантюру Крымской войны. За Турцию немедленно вступились французы, англичане и Сардинское королевство. Российским войскам пришлось бежать с балканского театра военных действий. Армия оказалась заперта в Крыму, и все это кончилось неминуемым поражением, которое выявило абсолютно необъективную оценку российскими властями собственной военной мощи. Империя оказалась беспомощной в той области, где считала себя компетентной. Налицо был полный разрыв с реальностью.

Безусловно, поражение являлось результатом имперской истерики, когда фантомная цель заставляет прилагать неимоверные усилия для движения в ложном направлении. Она создает для этого ложную информационную среду, убеждая правительство в правдивости собственной лжи. Это было крушением России в том виде, в котором она существовала полтора столетия. Пришлось менять политический режим, социальный строй – началась эпоха великих реформ Александра II, возвративших страну к жизни. Как только Российская империя начинает заниматься собственным благоустройством, прекращается всякая русофобия в мире. Соединенные Штаты Америки призывают российскую помощь на борьбу с рабовладельческим Югом и принимают ее с большим энтузиазмом. Однако благоденствие было кратковременным, поскольку в силу внутренних обстоятельств реформы начинают замедляться, а затем и вовсе заходят в тупик. Уже в середине 1860-х становится понятно, что власть исчерпала инструментарий, который не покушался бы на прерогативу самодержца. Для дальнейших действий была необходима политическая реформа. К 1876 году было очевидно, что правительство не готово радикально переходить к конституционному парламенту. Направление мыслей общества расходится с возможностями властей – помимо всеобщего недовольства, этот конфликт порождает террористическое подполье. Душевно здоровая и абсолютно легальная сердцевина общества готова поддержать радикалов, а это опасное для власти стечение обстоятельств.

Как только реформы останавливаются, правительству становится необходим отвлекающий маневр, который бы заставил общество переключиться на другую проблему. В этот момент назревает вторая имперская истерика, подкрепленная совершенно другими идеями. В качестве очередной химеры провозглашается создание славянского союза и укрепление славянского братства. Идеологема славянского братства возникает в начале 1860-х, но не получает большого распространения. Популярной она становится в связи с интенсификацией освободительной борьбы балканских народов. В 1867 году создается Славянский благотворительный комитет, ставящий перед собой скромную цель – культурный обмен между народами. Однако через два года оказывается, что русское общество гораздо энергичнее жертвует деньги, когда комитет закупает оружие для сербов, босняков и болгар.



По его предположениям, вся борьба в Европе сводится к тому, что на смену умирающему культурному романо-германскому ареалу приходит русский культурный мир. Это противостояние – борьба на уничтожение, и никакой милости к противнику здесь быть не может. В результате возникает необходимость искажения фактического положения дел. В русской печати мы постоянно сталкиваемся с материалами о чудовищных преступлениях турок в Болгарии, Сербии, что не являлось до конца достоверным. Растет ком лжи и взаимное недовольство – необходима мощная идеологическая опора, существовавшая в первой половине века. Здесь русская интеллигенция выдвигает Николая Яковлевича Данилевского, который пишет книгу «Россия и Европа», где формирует гипотезу о существовании культурно-исторических типов.



В результате Болгария получает независимость, и российское правительство сталкивается лицом к лицу со своей химерической идеей – никакого славянского братства нет и не может быть. Как только на Берлинском конгрессе 1878 года выдвигаются идеи создания союза славян, все славянские страны решительно уклоняются от этого предложения. Изложенная идея становится настолько популярной, что общество практически вынуждает власть принять участие в войне с Турцией на стороне Болгарии. Правительство опасалось начала военных действий ввиду незавершенности военной реформы, однако общественный ажиотаж достиг пика, и сопротивляться ему было невозможно. В глазах народа правительство выглядело бы отступником, предателем исконных целей и интересов государства и империи в целом. Начинается русско-турецкая война, где модернизированная армия блестяще показывает свои силы.

Национальная независимость сделала вступление в какой-либо союз неприемлемым для них. Тем не менее этот первый ясный сигнал не воспринимался обществом как реальность. Идея славянского братства заглушила любые политические знаки – реакция на Берлинском конгрессе не была никак принята к сведению правительством. Этот сигнал был истолкован как злая европейская интрига под началом Отто фон Бисмарка, желавшего отыграться и нивелировать все российские победы.

Имперская истерика по поводу славянского братства не прекращалась. Печатные заметки того времени свидетельствуют о полной умственной расслабленности общества, не видящего различий между реальными целями и химерическими идеями. Окончание этой имперской горячки было трагическим: за славянскую идею взялись не только бюрократы, но и правые. В 1908 году лидер праволиберальной общественности выступит с программной статьей «Великая Россия», где будет указывать, что «могущество России может быть достигнуто только при овладении всем бассейном Черного моря, и Константинополь должен быть наш. Для достижения этой цели необходимо поддержать славянское братство». Происходят военные конфликты между Турцией, Сербией и Болгарией. Общество настолько зациклилось, что политическая картина мира в его сознании исказилась под влиянием политической пропаганды и сделалась совершенно нереалистичной. В конце 1913 года Николай II убеждает своих министров, что не стоит опасаться выступить против Австрии в войне на стороне Сербии, хотя и притязания последней были не вполне законны. Но при этом он был убежден, что это безопасный шаг, потому что Россия всегда может рассчитывать на помощь Германии и императора Вильгельма. Результат известен всем – Россия втравилась в Первую мировую войну. Эти действия привели к крушению страны, последствия которого мы видим по сей день.

И последствия эти – результат имперской горячки, сопряженной с искаженным представлением о мире и национальных задачах. Трансформацией информационного поля и исключением личного морального суждения о действительности власти только усугубили положение. Как только Россия начинала проявлять инициативу в реформировании мирового устройства, развивалась мировая коалиция русофобии в мире, пытавшаяся отгородиться от безумных идей. Хочется думать, что примеры имперской истерики в истории России не дадут повторить ошибок прошлого в современном контексте.