Адвокат и правозащитник Александр Попков рассказал порталу Юга.ру о преследованиях политических активистов на Кубани и об экстремизме — вымышленном и реальном. Бывший военный следователь, получивший в 2012-м адвокатское удостоверение, Попков — один из немногих кубанских юристов, занимающихся защитой местных оппозиционеров. Среди его подзащитных — координатор «Эковахты по Северному Кавказу» Андрей Рудомаха, политолог Михаил Савва, эколог Валерий Бриних, другие гражданские и политические активисты края. Денис Куренов поговорил с Александром Попковым о его несостоявшейся карьере военного следователя, абсурде в российской судебной системе и о том, что власть в борьбе с вымышленными экстремистами может не уследить за настоящими. Расскажите, с чем связана такая резкая смена вашей деятельности — из следователей в адвокаты? — В прокуратуре я работал с 1998-го по 2010 год. Причем это была военная прокуратура — я окончил прокурорско-следственный факультет, выпускался как кадровый военный следователь. Где-то в 2003-м или 2004 году я принял решение уволиться. Причин было несколько — в том числе и материального характера. Но важную роль сыграли и отрицательные тенденции в судах и в прокуратуре. Например, утрата следователями процессуальной самостоятельности. Они постепенно превращались в лояльных и подконтрольных клерков — либо уходили из системы. Однако до 2010 года меня не увольняли — отказывались выдавать положенное мне по закону жилье. И получилось так, что в последние годы я работал в военной прокуратуре и одновременно судился с ней. Первый мой опыт правозащитной деятельности был связан как раз с защитой самого себя. Когда я выиграл ряд судов, в военной прокуратуре меня начали прессовать — возбудили ответное уголовное дело за самовольное оставление воинской части. Два года я был под следствием, именно тогда и начал постигать основы правозащиты. Накопив приличный багаж знаний, я стал помогать офицерам, против которых возбуждали аналогичные дела. Будучи сотрудником военной прокуратуры, я выступал наряду с адвокатом в качестве защитника в делах, которые эта прокуратура же и инициировала. Естественно, начальству все это очень не нравилось. Но в 2010 году эта история закончилась: дело прекратили, положенное мне жилье выдали и наконец уволили с военной службы. Кстати, в 2015 году и в Европейском суде по правам человека я выиграл дело. Оно касалось длительного неисполнения российскими властями судебного решения российского же суда в мою пользу — о предоставлении жилья и увольнении с военной службы. Это нарушение права на справедливый суд по смыслу Европейской конвенции о правах человека. После прокуратуры я работал пару лет юристом в коммерческих структурах. И знаете, это было мне не очень интересно — все эти договоры, арбитражи. Это, конечно, проще, спокойнее — да и в финансовом плане, наверное, выгоднее того, чем я сейчас занимаюсь. Но мне во всем этом не хватало творчества, не хватало драйва. В конце 2011 года по всей России начались митинги против фальсификации выборов в Госдуму. И я стал одним из организаторов сочинских протестов. Когда моих коллег стали задерживать и арестовывать, я оказывал им необходимую юридическую помощь. Тогда-то для меня и стала заметной проблема: в Краснодарском крае есть достаточное число гражданских и политических активистов, но юристов, готовых их поддерживать, практически не было. Параллельно я сдал экзамены в Адвокатскую палату Краснодарского края — и начал сотрудничать как с активистами на местах, так и с правозащитными организациями, начиная с «Мемориала» и заканчивая «Агорой», с которой работаю до сих пор.

Вымученная борьба с «диванными террористами» расслабляет наших силовиков. Кто-то получает реальный срок за репост, а кого-то и за участие в массовых беспорядках никак не наказывают

Ваши подзащитные — это только политические активисты и люди, дела которых так или иначе связаны с противостоянием власти? — Адвокаты должны использовать все возможные законные способы защиты. И когда мы сталкиваемся с политическими делами, просто юридическая защита практически бессмысленна. Основная часть работы — высвечивание абсурдности конкретного политического преследования. Чисто юридическими средствами в ситуации, когда не слушает суд, а следователю наплевать на твое мнение в частности и на юриспруденцию вообще, сложно решать эти проблемы. Свежий пример — случай Оксаны Севастиди. Юридическими средствами адвокат Иван Павлов вряд ли добился бы ее освобождения. Но он привлек журналистов, создал вокруг дела информационный шум — и во многом из-за этого Севастиди и помиловали. Похожая ситуация была и с моим подзащитным Геннадием Афанасьевым. Но есть дела, о которых мы вообще не говорим ничего публике, где мы не используем этот ресурс. Это происходит, когда публичность может либо навредить — либо просто к этому не готов сам доверитель. И такие дела, не связанные с политикой и активизмом, есть и в моей практике. Так что нет, я защищаю не только политических активистов. Давайте поговорим о «высвечивании абсурдности». За пять лет вашей работы абсурда стало больше или меньше? — Конечно, больше — с каждым днем. Тут и дела, связанные с интернетом. Да и не только дела, но еще и сами статьи об экстремизме, которые в нынешнем их виде не имеют права на существование. Людей могут посадить просто за слова, за мыслепреступления. Недавний пример: в Крыму сейчас преследуют крымско-татарского правозащитника Эмира-Усеина Куку. Его обвиняют в подготовке к насильственному захвату власти. Все обвинение построено на прослушивании его разговоров, вычленении из них предложений и последующем складывании их в нужном порядке. Никаких реальных действий по подготовке к насильственному свержению власти у Куку не было — ни поиска оружия и взрывчатки, ни подкупа чиновников, ни разработки схемы захвата мэрии. Совершенно абсурдное и сфабрикованное дело. А в случае с интернетом иногда и разговоров нет — просто репост картинки или видеоролика… — Да, а ведь поиском всего этого занимаются специалисты. И ролики, из-за которых возбуждаются дела, зачастую были опубликованы много лет назад. В Крыму, например, недавно осудили анархиста за репост ролика от 2010 года. То есть сидят здоровые дядьки, майоры, офицеры — и копаются в фотографиях и видеороликах, которые активисты выкладывали много лет назад и, скорее всего, даже забыли об этом. А потом они находят эти «жемчужины», раздувают скандал, составляют протокол и ведут человека в суд. Я и мои коллеги из «Агоры» считаем, что неправильно привлекать человека к ответственности за его высказывания, если они не связаны с призывами к убийству и расстрелам — как это, кстати, часто бывает на наших телеканалах. Человек имеет право высказывать даже жесткие вещи. С экстремизмом и радикализмом надо бороться, когда человек совершает действия или начинает к ним готовиться. Власти арестовывают человека за невинный видеоролик, а одновременно с этим те же структуры уже долгое время не могут найти огромную банду людей, которые напали на правозащитников в Ингушетии. Выходит, что правоохранителям легче копаться в видеороликах в интернете, чем заниматься реальной работой. Если, не дай бог, сейчас реальные террористы появятся — хватит ли у наших силовиков понимания, как с ними бороться? На мой взгляд, опасность того, что власти, борясь с «диванными экстремистами», могут прозевать настоящих, очень велика.

В современной России слово «правозащитник» в последние годы становится практически ругательным. На правозащитные организации вешают клеймо «иностранных агентов», работа по защите прав человека чуть ли не приравнивается к оппозиционной деятельности. А ведь слова «правоохранитель» и «правозащитник» с точки зрения русского языка почти синонимы. Откуда возникла такая пропасть между этими силами? — На мой взгляд, теоретически эти две категории находятся на разных полюсах: правозащита как защита прав отдельной личности и правоохранительная деятельность как защита интересов государства. И эти две стороны должны как-то взаимодействовать друг с другом в рамках процессуального соперничества, это нормальная форма развития. В США есть правозащитные организации, которые государство не любит. Допустим, ACLU, Американский союз защиты гражданских свобод, который подавал заявления в суд о приостановке указа Трампа. У них, конечно, плохая репутация среди госорганов. Я как-то общался с американским адвокатом, который защищал узников Гуантанамо и победил в местных судах. Он рассказывал, что прокурор в СМИ выступал с обвинениями в его адрес: мол, он защищает мусульманских террористов, убийц. И после этого часть клиентов действительно от него отказалась. Но одновременно с этим к нему пришли и новые клиенты — в два раза больше. У этих людей была такая логика: «Если адвоката ругает прокурор — значит, это хороший адвокат». То есть в США работает система сдержек и противовесов. Так должно быть и у нас: с одной стороны правоохранители, которые защищают интересы государства, а с другой — правозащитники, которых интересуют права человека. Но в России очевиден перекос в сторону прав государства — права карать, преследовать и репрессировать. И да, ведется в том числе и публичное шельмование правозащитников. Само словосочетание «права человека» превращается во что-то негативное, неприятное. А ведь это просто право на то, чтобы тебя не убивали, не пытали и не сажали просто так, без обоснованных обвинений. Ну еще и ряд других прав: на свободу собраний, на свободу слова — на то, что сейчас последовательно уничтожается. Люди у власти не любят любые проявления инициатив гражданского общества. Им не нужны эти права, они только мешают. Ну пытают людей в тюрьмах, так это же в интересах государства, преступника же пытают — такая у них логика. И потом в Европейском суде по правам человека рассказываются истории о том, что травмы на голове и теле допрашиваемого связаны с тем, что он сам семь раз ударился об дверь, а потом еще и об пол. Или пытаются привести показания врачей, что зубы у допрашиваемого выпали не от ударов, а от кариеса. Насколько реально обжаловать несправедливый приговор в ЕСПЧ? — В моей практике пока один такой опыт, связанный с моим собственным делом. Там все было относительно — жалоба на неисполнение судебного решения. Но даже несмотря на то, что дело было простое, рассматривали его долго. В 2008 году я подал жалобу, и лишь в 2015 году ее рассмотрели. Там жесткие правила подачи жалоб, которые не позволяют человеку без знаний и подготовки обращаться туда. Есть много распространенных ошибок, из-за которых дела не проходят на рассмотрение в ЕСПЧ. Самая распространенная ошибка — это, наверное, поздний срок подачи жалобы. Если прошло больше шести месяцев, то жалобу не рассматривают. Какие бы там тяжкие нарушения ни были. Конечно, Европейский суд — это не панацея, иногда там выносят такие решения, которые вызывают у нас множество вопросов. Но объективность и справедливость рассмотрения дел, конечно, там на порядок выше. Все дела о преследовании активистов, за которые я берусь, с самого начала готовлю под ЕСПЧ.

И потом в Европейском суде по правам человека рассказываются истории о том, что травмы на голове и теле допрашиваемого связаны с тем, что он сам семь раз ударился об дверь, а потом еще и об пол