145 лет назад, 6 октября 1870 года в Москве скончался Сергей Александрович Соболевский – фигура во многих отношениях замечательная и талантливая. В друзьях и приятелях у Соболевского ходили Пушкин, Лермонтов, Гоголь, несколько разных Тургеневых, Лев Толстой. При этом современники никак не могли дать Соболевскому внятной характеристики, сговориться, кем же он был: Пушкин называл его Калибаном и Фальстафом, другие – milord qu’importe ("милорд по-любому", если переводить с сегодняшней вульгарностью). Но все соглашались: это гурман, жуир и, говоря словами Евдокии Петровны Ростопчиной, "неизвестный сочинитель всем известных эпиграмм".

Идет обоз

С Парнаса,

Везет навоз

Пегаса.

Или такой образчик:

Нет подлее до Алтая

Полевого Николая,

И глупее нет от Понта

Полевого Ксенофонта.

Соболевский (родившийся в Риге 10 сентября 1803 года) был внебрачным сыном помещика Александра Николаевича Соймонова и бригадирши вдовы Анны Ивановны Лобковой, урожденной Игнатьевой. Его двоюродные тетки по отцу – писательница Софья Петровна Свечина и княгиня Екатерина Петровна Гагарина – известные в России католички. Во спасение мальчика от положения бастарда его приписали к вымершему польскому шляхетскому роду Соболевских, в гербе которого был изображен фольклорный персонаж Слеповран (по-польски Слеповрон), признак особой родовитости. Сергей Александрович, как библиофил, не преминул запечатлеть птичку в своем экслибрисе.

Вырос он в доме матери в Москве, затем поступил в петербургский Благородный пансион, где его товарищами был Лев Сергеевич Пушкин и Павел Воинович Нащокин, а словесность преподавал Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Через Льва Пушкина и Кюхельбекера Соболевский познакомился со старшим – главным – Пушкиным и другими лицеистами первого выпуска, а также с Евгением Абрамовичем Баратынским.

В пору знакомства (1818) Соболевскому было 15 лет, но отношения сразу складывались у них не просто приятельские, но и литературно-деловые: Пушкин поручил ему распространять подписные билеты на самый первый свой сборник стихов. Издание это, правда, так и не состоялось, но понимание и чувство книги юный Соболевский выказал уже тогда.

Литература была его главным интересом. Он с детства знал латынь, да так, что переводил на нее фрагменты карамзинской "Истории государства Российского". После окончания курса в пансионе он изучал английский, немецкий, французский, португальский и славянские языки. В пансионе же Соболевский начал писать свои эпиграммы, принесшие ему прозвище "русский Ювенал".

Соболевский начал писать свои эпиграммы, принесшие ему прозвище "русский Ювенал"

В одном из писем 1819 года Пушкин называет его "достойным во всех отношениях молодым человеком", отмеченным "успехами и великими способностями". А уезжая из Петербурга в ссылку (1820) поэт оставляет ему и брату Льву рукопись "Руслана и Людмилы" – для перебелки (то есть переписки начисто) и вручения издателю.

Следующие шесть лет Соболевский с Пушкиным не виделись. Но исчез ли младший приятель вовсе с пушкинского горизонта? Позволю себе высказать одну гипотезу, а именно предложить Сергея Александровича в прототипы пушкинского героя – и не последнего разряда.

Соболевский принадлежал к не всегда уловимой категории культурных посредников, общественных медиаторов. Он был в своем кругу тем ферментом, без которого духовные и творческие контакты вязнут и проседают. Не имея собственного литературного тщеславия, он питался (словечко XIX века) возможностью вдохновить других, подсказать, помочь, подтолкнуть, соединить или развести по разные стороны. Насчет развести – совсем не фигурально: несколько раз он предотвращал пушкинские дуэли (с Толстым-американцем и с Владимиром Дмитриевичем Соломирским), и, как убежден был Владимир Александрович Соллогуб, только его отсутствие в Петербурге в январе 1837 года не дало сорвать роковой поединок.

Так вот, не Соболевский ли угадывается во французском эпиграфе к "Евгению Онегину", взятом из вымышленного частного письма: "Pétri de vanité il avait encore plus de cette espèce d’orgueil qui fait avouer avec la même indifférence les bonnes comme les mauvaises actions, suite d’un sentiment de supériorité, peut-être imaginaire" ("Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того ещё особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием как в своих добрых, так и дурных поступках, – следствие чувства превосходства, быть может мнимого")?

В этой характеристике почти весь Сергей Александрович. Почти, потому что Онегин – это Соболевский без его творческого измерения. У Лотмана в комментарии к роману говорится: "Характеристика героя как "проникнутого тщеславием", возвышающегося над уровнем посредственности и равнодушного к морали дает лишь одну из его возможных оценок, а не всестороннюю интерпретацию".

Если мое предположение правильно и во французском эпиграфе действительно скрыт Соболевский, то надо признать, что Пушкин высмотрел в своем приятеле не только часть его натуры, но нечто большее. Кто еще так возбуждал улыбки дам огнем нежданных эпиграмм?

И если уж развивать эту тему, то на правильном месте окажутся слова из письма Соболевского Степану Петровичу Шевыреву, из Турина в Рим (Соболевский пишет здесь о себе в третьем лице): "Сергей Александрович одет как куколка и снабжён всяким английским fashnion`абильством: щётками, пилками, ножами, ножницами, умывальниками и проч., что было у Онегина в туалетной... "

Словом, как дэнди лондонский одет. И если Онегин, предположим, списан с Соболевского, то теперь Соболевский списывает себя с Онегина.

Пушкинский эпиграф появился уже при выходе первой главы романа отдельной книжечкой (1825) году, когда поэт находился в михайловской ссылке, но скоро ему пришлось сойти с Соболевским куда ближе и узнать другие его стороны.

За годы прожитые врозь Соболевский успел и нащупать свою служебную стезю, и бросить ее. С 1822 года он состоял в архиве Коллегии иностранных дел в Москве. Работа там была формальной, в заработке Соболевский из-за материнского богатства не нуждался, зато он сблизился с кружком просвещенных литераторов, любомудрами Дмитрием Владимировичем Веневитиновым, Пётром Васильевичем Киреевским и Шевырёвым (все они были младше Соболевского) и придумал для них прозвание "архивных юношей".

В сентябре 1826 года Пушкин был неожиданно освобожден из ссылки и привезен в Москву. Друзья повстречались в доме у дяди Василия Львовича Пушкина на Старой Басманной, и поэт первым делом обратился к Соболевскому с просьбой – вручить вызов на дуэль Федору Ивановичу Толстому-американцу.

Поэт первым делом обратился к Соболевскому с просьбой – вручить вызов на дуэль Федору Ивановичу Толстому-американцу

В доме Соболевского на Собачьей площадке (сейчас нет уже ни дома, ни площадки) Пушкин в 1826-1827-м прожил полгода и там же впервые публично читал "Бориса Годунова". Позднее Соболевский "курировал" издание второй главы "Евгения Онегина" – плохо, надо сказать, курировал: Пушкин был крайне недоволен, потому что Соболевский не удосужился отправить в Петербург готовый тираж, между тем как из печати успела выйти глава третья. "Безалаберный", – сказал Пушкин. Помогал он и при выпуске "Братьев разбойников" и "Цыган". А уезжая из Москвы в Петербург, Пушкин заказал художнику Василию Андреевичу Тропинину свой портрет – специально для Соболевского.

Их общение продолжилось и в Петербурге, куда Соболевский привез Пушкину из Франции запрещенные в России сочинения Адама Мицкевича. Считается, что под впечатлением от них Пушкин написал своего "Медного всадника".

Стал Соболевский посредником и в контактах Пушкина с Проспером Мериме: именно он привел из Парижа мистификацию Мериме, принятую Пушкиным за чистую монету, – сборник "Гузла, или Избранные иллирийские стихотворения, собранные в Далмации, Боснии, Кроации и Герцеговине".

Проживи Пушкин дольше, не исключено, что Сергей Александрович способствовал бы и переписке со Стендалем, которого хорошо знал по европейским путешествиям.

В Москве Соболевский взял на себя попечение над бытовыми и материальными делами поэта и стал для Пушкина мостом в общении с "любомудрами" и братьями Полевыми (что не мешало ему сочинить на них приведенную эпиграмму). Его с радостью принимали во враждующих литературных лагерях Москвы и Петербурга, и некоторая бесцеремонность его поведения стала потом причиной нерасположения к нему Наталии Николаевны Пушкиной.

Но проницательная пушкинская сестра Ольга Сергеевна подметила, что без Соболевского "Александр жить не может" и что Сергей Александрович "всё тот же на словах злой насмешник, а на деле добрейший человек". Между прочим, и сам Соболевский отмечал, что Пушкин тоже "любит себя показывать не в пример худшим, чем он на деле".

Круговая порука цинизма, как кто-то сказал.

Круговая порука цинизма, как кто-то сказал

Вот как вспоминал Соболевского писатель Иван Иванович Панаев:

"Соболевский, тот самый, которого я увидел в первый раз у Смирдина с Пушкиным, и с которым я познакомился впоследствии, запугавший великосветских людей своими меткими эпиграммами и донельзя беззастенчивыми манерами, приобрёл себе между многими из них репутацию необыкновенно умного и образованного человека. Житейского ума, хитрости и ловкости в Соболевском действительно много, что же касается до образования... то образование его, кажется, не блистательно: он умеет при случае пустить пыль в глаза, бросить слово свысока, а при случае отмолчаться и отделаться иронической улыбкой. Соболевский принадлежит к тем людям, у которых в помине нет того, что называется обыкновенно сердцем, и если у него есть нервы, то они должны быть так крепки, как вязига. Это самые счастливые из людей. Им обыкновенно всё удаётся в жизни.

Для людей мягкосердых и нервических такого рода господа нестерпимы.

Перед ужином, – продолжает Панаев, – Одоевский предупредил всех, что у него будут какие-то удивительные сосиски, приготовленные, разумеется, совершенно особым способом. Он просил гостей обратить внимание на это блюдо.

Любопытство насчёт сосисок возбуждено было сильное. Ужин открылся именно этими сосисками. Все разрезывали их и рассматривали со вниманием и, поднося ко рту, предвкушали заранее особую приятность, но, разжевав, все вдруг замерли, полуоткрыли рты и не знали, что делать. Сосиски – увы! – не удались и так отзывались салом, что всем захотелось выплюнуть.

Соболевский выплюнул свою сосиску без церемонии, и торжественно протягивая руку с тарелкой, на которой лежала сосиска, обратился к хозяину дома и закричал во всё горло, иронически улыбаясь и посматривая на всех:

– Одоевский! пожертвуй это блюдо в детские приюты, находящиеся под начальством княгини.

У Одоевского, как вообще у всех людей нервических, не было espri de reparie (способности к быстрым ответам. – Ив. Т.): он совершенно смутился и пробормотал что-то".

У Одоевского, как вообще у всех людей нервических, не было espri de reparie

Гурман и жуир, образованный широко и разносторонний в своих литературных интересах, автор остроумных и блестящих экспромтов и эпиграмм, Соболевский славился одной из лучших частных библиотек в России. Причем, его книжное собрание не стояло мертвым грузом на полках. О своих книгах он рассказывал всем желавшим слушать, подбирал необходимые дополнительные сведения, щедро давал читать самые редкие издания. Его библиотека жила и продвигала культуру – русскую и европейскую, – и следы ее влияния обширны, многообразны и не раз описаны в истории литературы.

Один только пример. В ноябре 1826 года Пушкин отправился (кстати, в полуразломанной коляске Соболевского) из Москвы в Михайловское и, приехав в деревню, написал Соболевскому шутливую инструкцию путешественника:

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарони

Да яишницу свари -

На досуге отобедай

У Пожарского в Торжке,

Жареных котлет отведай (именно котлет)

И отправься налегке.

Как до Яжельбиц дотащит

Колымагу мужичок,

То-то друг мой растаращит

Сладострастный свой глазок!

Поднесут тебе форели!

Тотчас их варить вели,

Как увидишь: посинели,

Влей в уху стакан Шабли.

Чтоб уха была по сердцу

Можно будет в кипяток

Положить немного перцу,

Луку маленький кусок -

Яжельбицы – первая станция после Валдая – в Валдае спроси есть ли свежие сельди? если же нет

У податливых крестьянок

(Чем и славится Валдай)

К чаю накупи баранок

И скорее поезжай.

Историк Виктор Владимирович Кунин увидел здесь явные переклички с книгой, которую Пушкин читал в тот момент в дороге, книгой редчайшей, хранившейся у Соболевского во втором ряду, за невинными изданиями разрешенных авторов. Вот что писал об этом сам Пушкин:

Прошу беречь ее, сказал он таинственным голосом. Надеюсь, что ты вполне оценишь и оправдаешь мою доверенность

"Итак, собравшись в дорогу, зашел я к старому моему приятелю**, коего библиотекой привык я пользоваться. Я просил у него книгу скучную, но любопытную в каком бы то ни было отношении. Приятель мой хотел было мне дать нравственно-сатирический роман, утверждая, что скучнее ничего быть не может, а что книга очень любопытна в отношении участи ее в публике, но я его благодарил, зная уже по опыту непреодолимость нравственно-сатирических романов. „Постой, сказал мне**, есть у меня для тебя книжка“. С этим словом вынул он из-за полного собрания сочинений Александра Сумарокова и Михаила Хераскова книгу, по-видимому изданную в конце прошлого столетия. „Прошу беречь ее, сказал он таинственным голосом. Надеюсь, что ты вполне оценишь и оправдаешь мою доверенность“. Я раскрыл ее и прочел заглавие: Путешествие из Петербурга в Москву. С. П. Б. 1790 году".

Кунин справедливо спрашивает: как мог библиофил дать кому-то в деревенскую – осеннюю! – поездку ценнейшее издание, стоившее больших денег, а, главное, трудно находимое? Это был несомненно жест высочайшего коллекционерского доверия.

С тем же Михайловским был связан еще один эпизод. Собираясь ехать в Европу, Соболевский предложил Пушкину составить ему компанию, а поскольку Пушкин был "невыездным", ехать нужно было тайно. Соболевский планировать проехать через пушкинское имение, забрать поэта с собой и спустя несколько часов уже пересечь близкую границу.

Из этой авантюры ничего не вышло, но можно себе только представить, что увидел бы Пушкин, – Францию, Италию, Швейцарию! Он ведь никогда не выезжал из России. Даже к границе с Китаем (в составе экспедиции Петра Львовича Шиллинга) его не пустили.

Намерения Соболевского не остались незамеченными. 23 августа 1827 года агент III Отделения доносил:

"Известный Соболевский (молодой человек из Московской либеральной шайки) едет в деревню к поэту Пушкину и хочет уговорить его ехать с ним заграницу. Было бы жаль. Пушкина надобно беречь, как дитя. Он поэт, живет воображением, и его легко увлечь. Партия, к которой принадлежит Соболевский, проникнута дурным духом. Атаманы – князь Вяземский и Полевой; приятели: Титов, Шевырев, Рожалин и другие Москвичи".

Из петербургского октябрьского доноса 1827 года: "Поэт Пушкин здесь. Он редко бывает дома. Известный Соболевский возит его по трактирам, кормит и поит на свой счет. Соболевского прозвали брюхом Пушкина. Впрочем, сей последний ведет себя весьма благоразумно в отношении политическом".

С сентября 1826 года по октябрь 1828-го и с июля 1833 по август 1836 – периоды самого плотного общения двух друзей.

После смерти Пушкина Соболевский видел свой долг в помощи пушкинским биографам – Анненкову, Бартеневу, Лонгинову, Полторацкому. В переписке с ними содержатся ценнейшие сведения биографического, библиографического и историко-литературного характера – в том числе о не дошедших до нас политических стихах Пушкина.

Некоторые драгоценные рассказы о Пушкине мы знаем именно в его изложении

Больших и связных мемуаров Соболевский не оставил, но некоторые драгоценные рассказы о Пушкине мы знаем именно в его изложении. Например, такие:

"Известие о кончине императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаний по вопросу о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидаться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться туда; но как быть? В гостинице остановиться нельзя – потребуют паспорта; у великосветских друзей тоже опасно – огласится тайный приезд ссыльного. Он положил заехать сперва на квартиру к Рылееву, который вел жизнь не светскую, и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер; сам же едет проститься с тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути из Тригорского в Михайловское – еще заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белою горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь – в воротах встречается священник, который шел проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч – не под силу суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остается у себя в деревне. "А вот каковы бы были последствия моей поездки, – прибавлял Пушкин. – Я рассчитывал приехать в Петербург поздно вечером, чтоб не огласился слишком скоро мой приезд, и, следовательно, попал бы к Рылееву прямо на совещание 13 декабря. Меня приняли бы с восторгом; вероятно, я забыл бы о Вейсгаупте, попал бы с прочими на Сенатскую площадь и не сидел бы теперь с вами, мои милые!"

Любопытный эпизод о Пушкине и Соболевском (из той поры, когда в Петербурге были запрещены бороды), приводит Владимир Соллогуб:

"Помню я, как однажды Пушкин шёл по Невскому проспекту с Соболевским. Я шёл с ними, восхищаясь обоими. Вдруг за Полицейским мостом заколыхался над коляской высокий султан. Ехал Государь. Пушкин и я повернули к краю тротуара, тут остановились и, сняв шляпы, выждали проезда. Смотрим, Соболевский пропал. Он тогда только что вернулся из-за границы и носил бородку и усы цветом ярко-рыжие. Заметив Государя, он юркнул в какой-то магазин, точно в землю провалился... Мы стоим, озираемся, ищем. Наконец видим, Соболевский, с шляпой набекрень, в полуфраке изумрудного цвета, с пальцем, задетым под мышкой за выемку жилета, догоняет нас, горд и величав, чёрту не брат. Пушкин рассмеялся своим звонким детским смехом и покачал головою. "Что, брат, бородка-то французская, а душонка-то всё та же русская?"

Смеялся в ответ и Соболевский над Пушкиным

Смеялся в ответ и Соболевский над Пушкиным:

Здорово, новый камер-юнкер!

Уж как же ты теперь хорош:

И раззолочен ты, как клюнкер

И весел ты как медный грош!

(Клюнкером называлась позолоченная кисточка в обмундировании – у гусаров и лошадей.)

А на одно из первых посмертных пушкинских изданий, подготовленных историком литературы Григорием Николаевичем Геннади (где были все варианты, включая вычеркнутые самим Пушкиным строки, что затрудняло чтение и мешало воспринимать стихи), Соболевский отозвался такой эпиграммой:

О, жертва бедная двух адовых исчадий:

Тебя убил Дантес и издаёт Геннади.

Виктор Кунин в своей книге "Библиофилы пушкинской поры" (1979) привел один эпизод, который поверг его в недоумение. Получив известие о гибели своего друга на дуэли, Соболевский в Париже садится за письмо, которое первоначально предназначает Жуковскому, но потом меняет адресата на Петра Александровича Плетнева. Письмо длинное и исключительно важное для пушкинистики, но нас интересует вот это место, где Соболевский задумывается о финансовом поддержании осиротевшей семьи.

"Библиотека Пушкина многова не стоит; эта библиотека не ученая, не специальная, а собрание книг приятного, общеполезного чтения, книги эти беспрестанно перепечатываются; делаются издания и лучше и дешевле; очень немногие из них годятся в библиотеки публичные. И так не думаю, чтобы их могло купить какое-нибудь правительственное место; а надобно их продать с аукциона, продать наскоро. – Для таких обыкновенных книг аукционная продажа выгодна, по незнанию толка в книгах публики. Книги же лучшие, солидные, стоющие денег, на этих же аукционах разберем подороже мы сами... Надобно только, выдавая книги, просматривать, нет ли в них вписанного или отдельных записок".

На первый взгляд, недоумение Кунина оправданно: "Как мог библиофил до мозга костей, человек, едва не родившийся с книгой, собравший уже к тому времени превосходную библиотеку, друг Пушкина, участвовавший (…) во многих его книжных покупках и книжных беседах, как мог он так отнестись к библиотеке Пушкина? (…) Кажется, никогда больше библиофил С.А.С. не совершал столь тяжелой ошибки".

Кажется, никогда больше библиофил С.А.С. не совершал столь тяжелой ошибки

Мне кажется, здесь кроется недоразумение. Во-первых, Соболевский оговорил, что "лучшие" книги разберем "мы сами", да и "надобно просматривать, нет ли в них вписанного или отдельных записок". Так что он прекрасно понимал, что такое библиотека мыслящего писателя.

А во-вторых (и это, возможно, заденет кого-то из пушкинских поклонников), Соболевский знал, что говорил. Он видел подлинную библиотеку поэта, а не ту, что видим теперь мы. Это горькая правда, но то красивое, благородное книжное собрание, украшающее, сколько мы себя помним, кабинет на Мойке 12, – это не пушкинская библиотека. Это другие экземпляры, гораздо красивее и импозантнее. Но не подлинные.

В течение всего XIX века книги выходили из типографий не переплетенными, а в мягких бумажных обложках. Некоторые шли в специальных предохранительных обертках, приклеенных на корешке. Переплеты были дороги, и позволить их себе могли только люди состоятельные. Пушкин же никогда особенно состоятельным не был. Его библиотека хоть и включала небольшое число "богатых" изданий, была с виду скорее неказистая.

Это и имел в виду Соболевский. А нам, посетителям петербургского музея-квартиры, через сто лет после гибели поэта "сделали красиво": купили у букинистов те же издания, но в твердых переплетах, какие Александру Сергеевичу были не по карману.

Подлинная же библиотека Пушкина (мне довелось ее однажды видеть) – неказистая и священная – хранится вдали от народной тропы, в архиве Пушкинского Дома.

Интересовался Соболевский не только литературой. Он дружил с художниками, артистами, посещал лекции выдающихся ученых, изучал типографское дело и теорию паровых машин. В 1838 году вместе с товарищем по службе в архиве, Иваном Сергеевичем Мальцовым, он открыл в Петербурге бумагопрядильную фабрику – Сампсониевскую мануфактуру, которая упрочила его благосостояние. Фабрика проработала десять лет и в конце 1840-х сгорела.

Во второй половине жизни слава Соболевского-библиофила и библиографа стала уже европейской. Он собирал книги по истории книгопечатания, библиографии, всевозможные реестры, описания путешествий, пополнял фонды многих библиотекам, даря им редкие издания из своего собрания. Став библиотекарем и казначеем Общества любителей русской словесности, он составлял каталоги нескольких общественных и частных библиотек Москвы, опубликовал ряд статей по древнейшим изданиям и рукописям, в том числе комментарии к бумагам Екатерины II.

В конце жизни Сергея Александровича постиг профессиональный удар. Его разорила Франко-прусская война (1870-1871), поскольку свои сбережения он держал во французских ценных бумагах. И незадолго до смерти он попросил наследников продать его ценнейшую библиотеку с аукциона фирмы "Лист и Франке". Она разошлась по миру, частично попав в Лейпцигский университет, частично – в Британский музей.

Некий московский архивариус (пожелавший остаться безымянным) из Исторической Публичной библиотеки элегически пишет в интернете о судьбе собрания: "Большинство же покупателей остались анонимными, действуя через посредников. Так растворились в замкнутых мирах частных библиотек собрание сочинений о великих географических открытиях под названием "Большие и малые путешествия" издательства Теодора де Бри (1590-1634 годы, 80 томов, одна из главных жемчужин коллекции Соболевского), голландский перевод "Сборника древних путешествий" Кадамосто (1508 г., эту книгу Соболевский, можно сказать, с боем выменял у Березина-Ширяева), 39-я часть "Российского феатра" (с запрещенной трагедией Княжнина "Вадим Новгородский"), редкие издания Герберштейна, Олеария, Корба".

Ценнейший архив приобрел коллекционер Сергей Дмитриевич Шереметев, и несколько десятилетий эти бумаги были совершенно не доступны. Сегодня они частично хранится в РГАЛИ.

Скончался Сергей Александрович в Москве 145 лет назад и похоронен на кладбище Донского монастыря неподалеку от могилы Чаадаева.

Читателям, как правило, трудно следить за не авторами, а вот за такими строителями культурного поля, приумножателями просвещения, архитекторами интеллектуального пространства. По прошествии своей эпохи они чаще всего остаются в тени. Даже если это тень от кабинетной лампы.