«Не нужны мне ваши айфоны и Манхэттены», Афиша-город





Лев Наумович, 68 лет, пенсионер

Я готов вам все рассказать, но фотографировать меня не надо: вашей журналистской породе я не доверяю еще со времен Билла Клинтона. Моя история самая рядовая, вы такие в книжках уже читали. Я родился в небольшом местечке на юге Украины после войны (мои родители выжили чудом, это отдельная история), как раз когда стало понятно, что даже после победы над фашизмом советские власти не перестанут относиться к евреям как ко второму сорту. Тогда еще в паспорте была графа «национальность», и эта графа портила мне жизнь вплоть до моего отъезда в середине семидесятых — я так называемая третья волна эмиграции. Когда я был подростком, отец решил перебраться со всей семьей в Одессу. Там, сами понимаете, было легче работать, там все свои, но в попытках устроиться там же на работу мне, мягко скажем, не везло. А потом, когда мне было около тридцати лет, расползся слух, что скоро евреям откроют границу в сторону Израиля, и через какое-то время соседи и друзья детства действительно начали собирать все, что было (даже машины и плиты!), садиться в поезда и на корабли и больше не возвращаться. Многих из них я видел последний раз в жизни в семидесятых. Возможность репатриироваться появилась и у моей семьи. Сначала я один ненадолго приехал в Вену, а потом попросил убежище в США. Тогда его быстро давали, а в Нью-Йорке у меня уже были знакомые. Почему мы поехали в Америку, а не в Израиль, мы уже не можем вспомнить. Вы поймите, что все делалось абсолютно наугад: не было тех, кто мог бы рассказать, как лучше. Отъезжал я один, в аэропорту Джона Кеннеди меня встретил мой товарищ Мишаня, он умер год назад, потом прилетели жена с сыном, дочь родилась уже здесь, и все время от подачи каких-то незамысловатых документов (в основном нужно было доказать национальность, но с этим проблем не было, моя фамилия в одесских синагогских записях уже больше ста лет фигурирует) до выезда из Союза я провел во внутреннем ступоре. Это вы, молодые, можете компьютер включить и узнать, что за место, чего ждать, вы по-английски говорите. А мы ничего не понимали, кроме того, что обратный путь нам отрезан: однажды отторгнутый Союзом становился чужим навсегда. Это время было тревожным.

Для чего я это делал, я в тот момент плохо осознавал, мы просто с женой интуитивно понимали, что так будет лучше: если не нам, то нашему сыну. Так и получилось. Сначала было тяжело, я таксовал (купил старую машину на деньги, вырученные от продажи небольшого имущества на Украине), даже какое-то время занимался ремонтом обуви, страшно скучал по дому и думал, что никогда его снова не увижу. А потом привык. И жена привыкла. Нашим детям уже проще — и, я думаю, проще, чем их ровесникам на Украине сегодня.

Сейчас я на пенсии. С ребятами встречаюсь, книжки читаю, езжу в национальные заповедники, вот в Колорадо ездил с женой, внучку пытаюсь русскому учить в выходные. В синагогу не хожу, и многие наши не ходят — так, по праздникам. Синагоги здесь для сирийских и горских евреев, советские евреи недостаточно оптимистичны, чтобы во все это верить.

Конечно, я видел и знал знаменитых эмигрантов. Я приехал незадолго до Довлатовых, и тут, помню, много сплетничали об их переезде. Тут обо всех говорили. О Лимонове, о Коржавине (хотя он в Нью-Йорке особо не жил). Я, конечно, простой человек и всю жизнь проработал руками, но не глупый — все на Брайтон-Бич заметно. Я вам сплетни не буду пересказывать, некрасиво.

Кажется, молодежь меня презирает за то, что за почти сорок лет в США я не выбрался из Брайтон-Бич (я на Манхэттене года два не был, если честно) и язык толком не выучил. Во-первых, мои дети не живут здесь, в диаспоре, они стандартные американские граждане, не богатые, не бедные, одна внучка уже совсем взрослая и деловая, живет с бойфрендом тоже в Бруклине, но в районе получше, другая — как пошла в садик пару лет назад, так и забыла русский. Возможности, которые я мог дать своим детям, я дал, с меня спрашивать больше нечего. Из Союза я уезжал не за американской мечтой, а за спокойной жизнью. Не нужны мне ваши айфоны и Манхэттены, мне нужно, чтобы у меня была спокойная пенсия, хорошая медстраховка, чтобы на меня не давила национальность и не было страха перед будущим. Здесь я это получил, а какой я вид эмиграции — колбасный или не колбасный, — мне уже неинтересно. Я человек простой и прожил хорошую жизнь, какой всем искренне желаю.



