— Да, между нами есть большая, серьезная проблема. Очень серьезная. Но сейчас мы друг друга не трогаем, не обижаем, и давай так дальше и жить — ровно. Водитель едет, и он в любом случае повезет бабушку обратно к ней, в Серпухов. А ты можешь сделать как хочешь: можешь оставаться у нас на даче, можешь уезжать с ней.

— Хорошо.

— Я бы хотела, чтобы ты осталась.

— Понятно.

— Да. То есть я обещаю, что я тебя… не стукну. На данном этапе.

— Ну а я не верю, поэтому я возвращаюсь в Серпухов.

— Мне, честно говоря, очень неприятно. У тебя что, мама — балабол, что ли?

— Нет, я просто тебе не верю.

— Так, послушай, я попытаюсь тебе объяснить. Одно дело — что я могу тебя стукнуть вообще, в принципе. И даже считаю, что это полезно и нужно делать. Это просто мое видение, я так вижу. В этом нет ничего дурного. Другое дело — что я обещаю сейчас этого не делать. Я тебя не трону.

— Я не останусь, я волнуюсь за себя, поэтому поеду в Серпухов.

— Но я же пообещала.

— Дело не в том, что ты обещаешь, а в том, что у меня есть инстинкт самосохранения.

— То есть ты считаешь маму социально опасной, что ли?

— Может быть, и так.

После этого переговорщиком выступал уже отец — он хладнокровно выслушал телефонные записи, сказал только «****** [кошмар]» и удалился — якобы разбираться. Он всегда был очень интеллигентным, добрым, не умел идти на прямой конфликт. Из-за неспособности к агрессии главой семьи на самом деле был не он, а мама. Папа уважал меня, у нас происходили редкие, но доверительные разговоры на равных, мы могли вдруг несколько часов рассуждать о литературе или политике, и я очень это ценила. В очередной раз в машине он внезапно признался, что подумывает о разводе. Меня прорвало, и я выдала тираду: мама больная, нужно бежать от нее, она чудовище, и я боюсь за Эмму в будущем. Помню, что у отца сдали нервы.

— Ты на суде это повторишь?! Это ты сейчас такая смелая, а когда она будет стоять перед тобой в зале, тебе станет страшно.

— Да мне сейчас страшно! Жить с ней страшно, видеться вообще! Она наш враг, я хочу жить с тобой. Мы заберем Эмму, ты просто разведись.

Отец тогда так и не решился. Мама каким-то образом убедила его, что можно жить ровно, и даже выманила меня обратно в Москву, когда закончилось лето. Я вернулась в ту же самую комнату, где меня избивали. Две недели мама была идеально чуткой и вежливой, словно психопат. Очередным утром она уговорила меня съездить в полицию и «что-то подписать». Нас привели в кабинет следователя и вместе посадили перед папкой с моим медосмотром и рукописью заявления. Полицейский спрашивает: «Это правда?» — и смотрит на меня. Рядом сидит мама, которая меня избивала. Я говорю: «Да». Она взрывается: «Ой, ну ребенок сглупил, вы же понимаете», тра-та-та-та. Полицейский просит ее выйти, мать вскипает: «** *** [ни хера] я не пойду никуда». Тогда выводят меня, и из-за двери я слышу, как они 15 минут ругаются, раздаются стуки, затем шелест бумаги — мама выскакивает из кабинета, продолжая что-то рвать в руках. Она никогда не боялась полицейских, и у нее были связи. Больше я это заявление не видела.