Прошедшая в минувшие выходные 26 марта всероссийская антикоррупционная демонстрация «Он нам не Димон» выявила интересный феномен, натолкнувший наблюдателей, участников и экспертов на массу вопросов, поиск ответов на которые, очевидно, на некоторое время станет популярным развлечением ньюсмейкеров. Почему за пять лет, прошедшие после Болотной, протест в России сильно помолодел? Чего хотят юные оппозиционеры? Сможет ли государство перетянуть молодых пассионариев на свою сторону? На эти вопросы в разговоре с Открытой Россией ответила Елена Омельченко, директор Центра молодежных исследований, профессор департамента социологии НИУ ВШЭ в Петербурге.

— То, что в воскресенье на протестные акции пришло столько молодых людей, студентов и школьников, может считаться феноменом?

— Конечно, это феномен, и на это обратили внимание. Такого не было с начала двухтысячных.

— Среди тех, кто пытается осмыслить, почему вышло столько молодежи, доминируют две основные точки зрения. Первая заключается в том, что организаторы митинга действительно смогли поднять важные темы — коррупция, вседозволенность власти. Суть второй — в том, что молодежи нужен некий абстрактный движ, им просто хочется побунтовать, а идеология и политика их не особенно волнуют. Какая версия, на ваш взгляд, ближе к действительности?

— Я думаю, и то, и другое не исчерпывает причин полностью. Продвижение антикоррупционной идеи сыграло роль детонатора. Но это не единственная причина абсолютно. Основные причины связаны с особенностями мировосприятия нового поколения, которое и политики, и, отчасти, социологи упустили. Без сомнения, движуха тоже очень важна. 15-19 лет — это возраст активной, интересной и яркой жизни. Школа же, в силу новых законов, нацеленности исключительно на ЕГЭ, стала очень скучным местом, где практически невозможно реализовать эмоциональное начало. Я как исследователь могу сказать, что для них это очень важно — чувствительное, эмоциональное восприятие действительности. Это отличает их от более старших сверстников. И нынешнее гражданское включение было тоже эмоциональным. Школьники — продвинутая часть, которая хочет получить ответы на вопросы, ставшие нереально актуальными. А взрослые в лице лидеров, учителей или наставников не всегда могут ответить на них. Они думают, что ничего не произойдет, все будет идти своим чередом, все новости последних лет куда-то уйдут. У молодых другое отношение. Они хотят получить ответы.

— Сейчас большинство участников в состоянии эйфории после случившегося. Безусловно, многие задержаны, но в целом они чувствуют себя победителями. Вы говорили про эмоциональный характер реакции, а что будет, когда эмоции улетучатся? Можно ли сейчас прогнозировать, останутся ли они в политических движениях или разочаруются?

— Все зависит от реакции. Сложно предположить, какой она будет. Если будут репрессивные меры, какие-то новые запретительные реакции, я думаю, что это не приведет ни к какому успокоению. Это может породить лишь новое недовольство. Я считаю, что эта ситуация сильно отличается от протестов 2011-2012 годов, там вопросы были более политического характера. Сейчас должен быть какой-то диалог, восстановление коммуникации, и, конечно, необходимо изучить молодежь. Здесь есть белые пятна, они оказались вне нашего поля внимания. Последнее время мы занимаемся самыми разными экспериментами — молодежные движения, «Наши» движения пост-«Наши» с господдержкой. Это тоже порождает своего рода движуху. Но у «одобряемого» молодежного крыла, по всей видимости, возникают альтернативы, это естественно. Их ценности — это самоорганизация, волонтерство, когда это все без кукловодов, когда сами собираются, сами придумывают — вот такие вещи.

— Раньше были прокремлевские молодежные проекты вроде «Наших». Есть такое мнение, что они как-то аккумулировали молодежь, которая ищет движа, а сейчас такие проекты свернули, и поэтому они потянулись в оппозиционную политику. Как вы считаете, в этом есть доля правды?

— Я думаю, нет. Такого рода мобилизация сейчас невозможна. Мы изучали и это движение, и движения постнаших. Они были актуальны для начала двухтысячных, для своего времени — молодым обещали, что они будут комиссарами, что из них растят замену политической элиты. Все, кто прошел через это, получили опыт, но поняли, что лифт работает не для всех. Те, кто молод сейчас, хотят в первую очередь свободы, своего пространства. Индивидуализм очень важен для этого поколения, но не в смысле пренебрежения коллективными ценностями, а в возможности выбирать свою жизненную повестку. Сейчас мы видим, что даже субкультуры дробятся, все хотят увидеть свой путь. Сейчас мы говорим не о субкультурах, а о солидарностях, когда люди находят общность через разделение общих целей. Для них важны справедливость, правда и неправда, они хотят открытого диалога, чтобы вещи, волнующие их, были произнесены. Я так эту ситуацию понимаю. Они хотят услышать что-то настоящее, не искусственное, с юмором, то есть все то, что отсутствует в нашем политическом истеблишменте. Хочется каких-то ошибок человечности у политики человеческого лица. Они на самом деле обижены, что их не воспринимают всерьез. Не хотят ничего объяснять, держат за дураков и думают, что можно вешать на уши лапшу, а они все съедят.

— Сможет ли государство понять для себя, как общаться с такой молодежью, и начать с ними говорить?

— Хотелось бы надеяться. Не хочется никакого кризиса — ни политического, ни социального, ничего хуже них не придумаешь. В любой правильной семье родитель в первую очередь общается с детьми, а не запрещает им что-то. Если произойдет отчуждение отцов от детей, это будет катастрофа. Поэтому необходимо, чтобы не закручивали гайки, а искали пути. Вышедшие хотят разговора на равных, уважения их достоинства. Целый ряд законов, которые напрямую не относятся к этой повестке, все равно прокатился по молодежи. За два года после Крыма произошли очень серьезные изменения, патриотический порыв сменился разочарованием. Среди молодежи, например, обсуждаются такие вещи как декриминализация насилия — не у всех в семьях все прекрасно, — или отношение к ЛГБТ, или жесткая реакция на право иметь свое мнение — те же брянские школьники. На это надо реагировать. Власть должна понять, что нужно мягче, или это плохо закончится.

— Почему после «болотного дела», после дела Ильдара Дадина, после всей реакции последних лет, молодые люди не боятся выходить на улицу? Они устали бояться, или просто не знают о предыдущем опыте?