Фото предоставлено автором Центр для размещения беженцев

Первое немецкое слово, которое произносят все беженцы, попадающие на границу Германии, — «азюль» (Azyl), убежище. Так называемые «Азюль Хайм» — центры для размещения беженцев — рассыпаны по всей стране. Здесь работают врачи и психологи, и из-за резкого наплыва беженцев из России им постоянно нужна помощь русскоязычных волонтеров. В одном из таких центров Саксонии на приеме у психолога плачет молодая девушка из Дагестана, в платке и длинном платье:

— Я понимаю, что должна быть здорова. Я понимаю, что нельзя плакать. У меня трое детей. Они хотят, чтобы мама была нормальная. И я стараюсь. Но не могу контролировать свои слезы. Помогите мне.

— Когда это началось? Почему вы все время плачете? — по-немецки спрашивает специалист, а я перевожу.

— Может, я всегда была слишком эмоциональная, но особенно это со мной началось после того, как забрали мужа. Мы спали. Стали стучаться в дверь. Мы открыли. Ворвались люди в масках. Скрутили мужа и увезли. На следующий день мы со свекровью пошли в полицию, нам сказали: приносите 400 000 рублей, и мы его найдем. Мы стали звонить всем родственникам и собирать деньги. Следующей ночью в дом опять ворвались люди в масках и перевернули все вверх дном. Они искали мужа. Мы говорили, что его нет. Дети плакали. Люди в масках кричали и угрожали убить меня и детей, требовали выдать мужа. Тогда мы поняли, что он от них сбежал. Я с детьми уехала к родителям, но там нас тоже не оставляли в покое. То же самое происходило и с другими моими родственниками, но там мужчины успели уйти из дома до того, как пришли люди в масках. Обыски и ночные вторжения продолжались. Поэтому мы все собрались и приехали сюда. Мне здесь очень нравится. Люди хорошие, все нам очень помогают. Но моего мужа так никто и не видел. Говорят, его убили и закопали на какой-нибудь свалке. Когда думаю об этом, сразу плачу. Я все время плачу. Помогите мне. Я не хочу плакать.

Фото предоставлено автором Центр для размещения беженцев

В прошлом году Германия получила почти полмиллиона прошений о предоставлении убежища и стала главной точкой, куда стремились попасть все бегущие от войн на Ближнем Востоке. За последние полгода ситуация изменилась: в Германии вдвое выросло число заявок на предоставление убежища от россиян — это небывалый наплыв беженцев из России. Бегут и русские, и дагестанцы, но подавляющее большинство — 83,5% — чеченцы. Они приезжают большими семьями, целыми кланами бегут с Кавказа, оставляя квартиры, дома, работу. Некоторые принимают решение бежать буквально в одну ночь: покупают билеты, собирают самое необходимое и уже утром из аэропортов Москвы едут в Брест. Оставляют все, что было когда-то дорого, бегут на свой страх и риск , понятия не имея, что их ждет впереди. Они даже не знают точно, смогут ли перейти границу. Что заставляет бежать из своих домов людей, которые еще полгода назад не думали о побеге?

Вот несколько историй, записанных в саксонском «Азюль Хайме». Мы не указываем город, где находится убежище, и имена беженцев, не показываем их лица, потому что они до сих пор опасаются за свою жизнь.

Чеченец, 42 года. Просит перевезти его со всей семьей в другой центр беженцев, где живет семья его сестры.

У меня была очень хорошая работа. Я был опером в уголовном розыске. Зарплата 55 000 рублей. Да, каждый месяц я платил своему шефу 8000 рублей, но все платят. Если не будешь платить, то на твое место возьмут другого. Мое место миллион рублей стоит, а если миллиона нет, то можно купить себе место дэпээсника — оно подешевле, около 500 000 рублей. Если повезет, то за 400 000 можно купить. Конечно, я не в восторге от такой системы, но мы уже привыкли к этому. Но уехал я из-за другого.

Ты знаешь, что на украинскую войну чеченцев отправляют? Не знаешь? Из 50 отправленных возвращается 10. Эти 10 потом живут в шоколаде. Но какой ценой? Я до опера был в подразделении быстрого реагирования. Вот вызывает меня шеф и говорит, что я в списке на Украину. Я говорю, что не поеду. Он говорит: «У меня на твое место куча желающих. Хоть сейчас твое место продам. А ты без работы останешься». Я сказал: «Пусть так». Собрал свои манатки, ушел домой. Ночью пришли люди в масках. Забрали меня. Две недели я провел в подвале. Били. Пытали. Через две недели сказал, что согласен. Мне дали два дня, чтобы очухаться. Пришел домой. Поговорил с женой. Сходил к сестре. Собрали вещи и уже утром были в Москве. Из Москвы — на Брест. Очень боялся, что из Белоруссии не выпустят. При мне белорусские фээсбэшники одного чеченца русским передали. И в Польше для нас тоже опасно.

В Германии мне намного спокойнее, чем в Польше. И сестра с мужем тоже сбежали — их бы не оставили в покое, это точно.

Я никогда не хотел никуда уезжать. У нас как-то вьетнамцы работали на стройке. Я смотрел на них и думал: «Зачем они куда-то поехали? Почему не дома со своими семьями?» А теперь сам такой же. Но я могу любому человеку смело в глаза посмотреть. На моих руках крови нет. Я никого никогда не убивал. Я мог бы остаться, но какой ценой? Я не хочу у других людей жизнь забирать. Неважно — украинец, чеченец, русский. Я верующий человек. Только Аллах может забрать у кого-то жизнь, а у меня такого права нет.

Фото предоставлено автором Центр для размещения беженцев

Чеченец, 50 лет. Строитель, объездил всю Россию, в последние годы в основном работал в Чечне в частном секторе.

Ночь. Спишь. Стучат. Спрашиваю: «Кто?» Они говорят, мы типа там что-то проверяем. Короче, когда мы открыли, увидели людей в масках. «Ты едешь на войну на Украину. Мы знаем, что ты в чеченской войне был на стороне Дудаева. Ты старый вояка. Сейчас ты тоже нам нужен». Я говорю: «Какая война? Я же инвалид! У меня же ноги нет от колена. Я ее на той войне и потерял». — «Мы знаем, что тебе это не мешает работать. Мы все знаем про тебя. Ты же ходишь. Значит, и воевать можешь». Короче, ушли они. У меня в это время несколько друзей и знакомых просто без вести пропали. Кого-то ночью так же забрали, кто-то домой с работы не вернулся. Я понимал, что буду следующим. Люди в масках приходили еще пару раз. Говорили, что если на войну не пойду, то за дезертирство посадят, а в тюрьме убьют за попытку бегства. Нам говорят: тебя проще убить, чем в тюрьме содержать. Каждый раз били, но не сильно. Всегда ночью эти сволочи приходили. А в последний раз избили сильно и сказали, что в Новый год заберут на Украину. Это был декабрь.

На следующий день я развелся с женой в присутствии свидетеля, как требует мусульманский обычай. Она уехала к родителям, а я в ночь уехал в Москву. В Польше точно видел кадыровских псов. Он их отправляет, чтобы они за чеченцами следили. Поэтому я быстренько в Германию перебрался, отправляю каждый месяц жене деньги. Но никто не знает, что я в Германии. Она обещала молчать.

Тяжело мне здесь. Не могу я этот немецкий учить, никак он мне в голову не идет. Да и не собирался я никуда уезжать. Но вот как получилось.

Сейчас жду новый протез. Обещали нормальный протез здесь сделать. Если этого пса уберут, то вернусь домой. Старый я для всего этого. Но против украинцев не пойду. Они в чеченскую войну на нашей стороне воевали. Со мной вместе стояли. И я должен теперь в них стрелять? Нет. Кто-то ломается и соглашается. Кто-то просто кровь любит. Я оружием с 17 лет торговал, какого только у меня не было, но на войну не пойду.

Чеченец, 35 лет.

Меня на войну не забирали. Меня в подвале знаешь почему держали? Из-за фотографии. Немцы не верят, что из-за этого можно так над человеком издеваться. У нас страна маленькая — все друг другу или родственники, или знакомые. И, конечно же, знакомые не всегда только хорошее делают. Один из знакомых на стороне ИГИЛ* воюет. Они считали, что я с ним связь поддерживаю. А может, им надо было в отчете написать, что они еще одного из ИГИЛ отработали. Не знаю. Когда выпустили из подвала, я с семьей в другой город уехал. Но они и там достали. Когда понял, что скоро посадят — а если посадят, то потом наверняка убьют, — то сбежал с семьей. Да и беспредел у нас сейчас. Всем рулят органы. 20 лет нас в мечеть заставляли ходить и бороды отращивать. Женщин платки заставляли носить. Сейчас наоборот. Боятся, что везде ваххабиты и экстремисты. За каждой бородой они теперь террориста видят, а под платком — смертницу.

Русский, 39 лет. Журналист, женат, есть дети.

Мы туристическую визу сделали и уже в Берлине сдались. Я в оппозиционных СМИ работал несколько лет, но раньше такого не было, чтобы вот просто так журналисту пришить какую-нибудь статью! А сейчас у них руки развязаны. И видимо, поэтому для органов все стало просто. Стали приходить, вызывать повестками. Иногда забирали. Бить не били, слава богу. Но ночные визиты, обыски и запугивания были. Классика жанра. Мне шили статью об экстремизме. Периодически вызывали как свидетеля. И в последний раз я четко понял, что вопрос моей посадки решен, осталось только выбрать для меня статью. Не дожидаясь этого, мы решили уехать.

Фото предоставлено автором Центр для размещения беженцев

Чеченец, 25 лет. Не может спать, его мучают панические атаки и аритмия. Рассказывает психологу, когда это началось:

Когда мне было 17 лет, террористы убили моего отца. Тогда я решил, что в будущем обязательно буду работать в органах. Время прошло, я туда попал, стал работать. Через несколько месяцев мне стали приходить письма с угрозами, чтобы я ушел оттуда, не то пожалею. Я не обращал внимания. Однажды похитили моего младшего брата. Позвонили и сказали, что если не уйду оттуда, его убьют. Я пришел на работу и сказал, что должен уйти. Начальник меня не отпускал: у меня контракт был на пять лет. Сказал, что если я уйду, то меня и мою семью ждут большие проблемы, а меня посадят в подвал, пока не соглашусь остаться. Да. У нас так делают. Такое часто происходит. Брата через сутки вернули избитого, но живого. Я оказался между двух огней. Что делать? Я забрал мать и брата, и мы сбежали. Здесь спокойно. Но когда ухожу из хайма, не могу оставаться спокойным. Все время боюсь, что за моей семьей приехали. И не сплю нормально с тех самых пор.

Чеченка, 40 лет. Сбежала с тремя детьми. Муж умер несколько лет назад. У старшего сына приступы агрессии, провалы памяти и ночные кошмары.

Я скопила пенсию мужа и купила маленькую квартирку. Через какое-то время мне стали поступать письма и звонки с угрозами, чтобы я отдала квартиру определенным людям. Они приходили ночью в масках, звонили по телефону. И однажды я узнала голос брата мужа — это он хотел получить квартиру. Милиция не помогала, так как он сам работал в органах. Потом старшего сына похитили. Всего его похищали четыре раза: каждый раз его били, привозили и выкидывали из машины. Последний раз выкинули его под ноги моей матери и сказали, что либо я отдаю квартиру, либо в следующий раз это будет труп сына.

В Чечне без денег и без квартиры с тремя детьми жить невозможно. Я боялась за жизнь детей. Поэтому после четвертого раза мы решили сбежать. Уходили ночью через огороды соседей. Потом три дня шли пешком, так как я знала, что на постах нас могут вычислить. Нельзя было ни в попутную машину садиться, ни в автобус. Через три дня мы сели на автобус. И вот мы здесь.

Я благодарна людям, которые нас приняли. Я спокойно сплю. И за детей спокойна. Я даже не думала, что так будет. Конечно, тяжело язык учить. И все вокруг не по-нашему. Но здесь безопасно. Только вот со старшим сыном не все в порядке. Помогите ему.

Персоналу центра беженцев особенно тяжело с чеченцами. Немцы говорят, что арабы ассимилируются быстрее: охотнее ходят на занятия немецкого, охотнее выходят из самого центра гулять, к тому же многие из них говорят по-английски. Чеченцы с трудом сближаются с другими обитателями убежищ, держатся стайками, у них всегда настороженный и немного воинственный взгляд. Они всегда готовы к атаке и неприятностям.

Спрашиваю Амину, красивую чеченку в длинном платье и платке: «Почему ты редко выходишь из хайма? Тебе не скучно сидеть здесь все время?» Она отвечает: «Конечно, скучно. Но мама меня не отпускает. Я ей говорю: это же не Чечня. Здесь все по-другому. А она говорит, что надо скромной быть и дома сидеть, так как мы чеченки. И муж мой ее слушается».

* Группировка «Исламское государство» признана террористической и запрещена на территории России.